– Мой врач дал мне адрес одной женщины в Мадриде, которой были известны все подробности.

– А как вы оказались в обществе людей, снимавших порно?

– Это было окружение той самой женщины, – объяснила она. – Отнюдь не случайно, выйдя от нее, я столкнулась в кафе с девушкой, сделавшей мне предложение, которое позволяло получить как раз нужную сумму.

– Вы ее видели когда‑нибудь потом?

– Никогда.

– А других исполнителей? – спросил он, и она покачала головой.

– Знаете, они, несмотря ни на что, были на удивление приличными людьми. Мы ведь занимались гадостью, и атмосфера на съемочной площадке должна была бы быть ужасной, но мы выкуривали по нескольку косячков, и обстановка становилась очень дружеской. Они вели себя человечно и понимающе. Вероятно, мне повезло. В ресторанном бизнесе я встречала гораздо более наглых типов. А секс… на самом деле это и сексом не назовешь. Мужчинам труднее всего давалась эрекция, потому что все было так неаппетитно… несексуально.

Фалькона передернуло, когда у него в голове сложился вопрос, который ему не захотелось задавать. Уж слишком он был неприличный.

– Вы сказали, что, вернувшись в Испанию, все изменили.

– Перед операцией я остановилась на ночь в дешевой гостинице на набережной Виктории. Я вышла пройтись, чтобы отвлечься от мыслей о следующем дне. Мне хотелось забыться. Я дошла до угла Гайд‑парка, потом по Пикадилли спустилась к Шепердз‑Маркет и Баркли‑сквер. Меня вынесло на Албемарль‑стрит, и я оказалась перед художественной галереей. Там как раз открывалась какая‑то выставка. Я наблюдала за входившими и выходившими людьми. Они были превосходно одеты, изысканны и интеллигентны. Ни одна из этих женщин не забеременела бы от механика из гаража. И я решила: вот моя среда, я непременно войду в нее.

– Вернувшись в Мадрид, – продолжала она, – я много работала и, купив довольно элегантное платье, отправилась к владельцу галереи, который заявил, что я ему не подхожу, потому что ничего не смыслю в искусстве. Он унизил меня. Показал картины и сунул мне в нос мое невежество. А потом спросил меня о рамах. Рамы? Какое мне было дело до рам? Он посоветовал мне научиться печатать на машинке и выставил меня за дверь.

Она буквально гипнотизировала Фалькона, устремив на него взгляд, выдававший незаурядную твердость характера. Ее сжатая в кулак рука лежала на подлокотнике точь‑в‑точь как в фильме.

– Я занялась искусствоведением. Самостоятельно. На уроки у меня денег не было. Я посвящала этому все свое свободное время. Я ходила к мастерам, делавшим рамы. Я встречалась с художниками, неизвестными, но разбиравшимися в предмете. Я работала в магазине, где продавались разные художественные принадлежности. Я узнала все. Я познакомилась с более известными художниками… и именно так мне удалось получить работу в галерее. А когда это случилось, я снова пошла к человеку, который дал мне от ворот поворот. Он не вспомнил меня. Пока мы разговаривали, пришел Маноло Ривера… вы знаете его?

– Лично – нет.

– Ну ладно, он вошел, поцеловал меня и сказал «hola»  и владелец галереи не сходя с места предложил мне работу. Я испытала огромное удовольствие, отказавшись.

– Ваш муж знал хоть часть этой истории?

– Нет, знаете только вы, старший инспектор, – ответила она. – Откровенничать легче с теми, с кем не спишь в одной постели. И… я думаю, мы родственные души, не так ли, дон Хавьер?

Фалькон взглянул на нее, не догадываясь, о чем она.

– Со стороны кажется, будто мы внутри жизни, – объяснила она, – но мы не внутри. Мы заглядываем внутрь извне, точь‑в‑точь как ваш отец.