– Вы были правы.

– Вот что случается, когда кому‑то доверишься… – сказала она и подняла рукой волосы, показывая ему блестящий затвердевший рубец на шее – след от сильного ожога. – Он у меня вдоль всей спины.

– Значит, вы вышли из игры?

– У меня был выбор: работа или нищета. Я предпочла нищету страданию и смерти.

– Но это не убедило Элоису?

– С ней никогда ничего не случалось, – сказала Глория. – Ножом ей, правда, угрожали, было дело. Однажды ко лбу приставили пистолет. А раз как‑то ее избили, без всяких, правда, последствий. Но стоило ей заговорить о Серхио, я поняла: он ее зацапал.

Она расцепила руки и уронила их на сиденье, будто жизнь наконец добила ее, будто комплекс вины живого перед мертвым подвел итог ее многострадальным опытам.

– Что она рассказывала вам о Серхио? – поспешил он продолжить, пока она не скисла окончательно.

– Она говорила, что он – guaро. Такие всегда – guаро. Она сказала: он нам сродни.

– Сродни вам? – удивился Фалькон.

– Мы с Элоисой обычно называли себя las forasteras  – посторонние, – объяснила она. – А наших клиентов мы окрестили los otros – другие… но она говорила, он был не из них.

– И что заставляло ее так думать?

– Все рассказы сестры о нем заставляли меня  думать, что он – один из los otros : образован, хорошо одевался, с машиной и квартирой.

– Она никогда не описывала вам его машину и квартиру?

– Он был не дурак, – сказала она. – А все los otros  – дураки. В этом смысле он от них отличался.

– Почему же Серхио вдруг стал un forastero ?

– Элоиса предполагала, что он, возможно, иностранец или в нем есть примесь чужой крови. Он выглядел как испанец, одевался как испанец, говорил по‑испански, но вел себя иначе.

– Как уроженец Северной Африки?

– Вряд ли. Элоиса не любила североафриканцев. Она никогда не связывалась с ними, и если бы он был похож на них, ее бы к нему не потянуло. Элоиса считала, что он или долго прожил в другой стране, или рожден в смешанном браке.

Они подъехали к институту. Там было тихо и пусто. Они, стоя за стеклом, смотрели на тело Элоисы. Ее глаза были каким‑то образом восстановлены. Глория Гомес положила ладони на стекло и прижалась к нему лбом. Изливая свое горе, она тоненько заскулила, словно жалующаяся на непосильную ношу старая мебель.

– Кто‑нибудь из ваших родителей еще жив? – спросил Фалькон, обращаясь к ее затылку, где волосы уже заметно истончились, и заметил, что шов на плече ее дешевенького пальто разошелся. Глория покатала лбом по стеклу.

– Что могло привести Элоису на кладбище Сан‑Фернандо?

Глория повернулась спиной к своей мертвой сестре.

– Она посещала его, как только у нее выдавалось время, – сказала Глория. – Там похоронена ее дочь.

– Ее дочь?

– У нее родилась девочка, когда ей было пятнадцать, но она умерла, прожив всего три месяца.

В полном молчании они поехали в полицейское управление. На стоянке Фалькон сделал последнюю попытку выяснить, не говорила ли Элоиса что‑нибудь о внешности Серхио.

– Она сказала, что у него красивые руки, – вот все, что он сумел из нее выудить.

Когда Фалькон открыл дверь своего кабинета, трезвонил телефон. Это звонил доктор Фернандо Валера, чтобы сообщить, что он нашел ему психолога‑клинициста, который уж точно не интересовался искусством. Фалькон был не в настроении это обсуждать.

– Ее зовут Алисия Агуадо.