Он внезапно замолчал, увидев напряженные взгляды двоих мужчин, которые, ничего не понимая, смотрели на него в немом изумлении.

– Но, старший инспектор, – рискнул нарушить молчание Перес, – там же не было звука.

– Я знаю, младший инспектор… – начал Фалькон, но в действительности он ничего не знал; волна страха вдруг унесла куда‑то все мысли, так что ему даже не удавалось вспомнить имя своего коллеги и подобрать нужное слово для завершения фразы. Он стал тем, кого больше всего боялся: опустошенным актером, играющим самого себя в собственной жизни.

Он пришел в себя внезапно, будто пузырь, в который он был заключен, взорвался и его вновь захлестнул поток реальности. Его коллеги снимали экран. Фалькон, взглянув на часы, с удивлением обнаружил, что время приближается к девяти вечера. Пора было уходить, но прежде надо было попытаться хоть как‑то спасти ситуацию. Он направился к двери.

– Отчет об этих фильмах подготовите вы, младший инспектор… – сказал Фалькон, так и не вспомнив выскочившее из головы имя. – А когда закончите, я бы хотел, чтобы вы призвали на помощь свое воображение и представили себе человека, у которого в руках была камера, и подумали о его душевном состоянии.

– Слушаюсь, старший инспектор, – ответил Перес. – Но вы всегда говорили мне, чтобы я излагал факты и не пытался их толковать.

– Действуйте по обстановке, – бросил Фалькон и вышел из комнаты.

Он попробовал всухую проглотить таблетку орфидала, но она прилипла к основанию языка, так что ему пришлось заскочить в уборную, смочить губы и плеснуть на разгоряченное лицо. Фалькон вытерся бумажным полотенцем и обнаружил, что не узнает в зеркале собственных глаз. Они были чужими, эти мутные, обведенные красным, запавшие в череп кругляшки, дергавшиеся в глазницах. Он терял свой авторитет. С такими зенками уважения не добьешься.

Закрыв за собой дверь полицейского управления, он сразу окунулся в прохладу вечернего воздуха, сел в машину, доехал до дома и пешком направился к маленькому особнячку Алисии Агуадо на улице Видрио, куда и прибыл чуть раньше назначенного времени – за несколько минут до десяти. Он походил взад‑ вперед по мостовой вдоль недавно отремонтированного фасада, нервничая, как артист перед прослушиванием, и, не имея больше сил выносить ожидание, позвонил. Она впустила его в дом и пригласила следовать за собой вверх по темной лестнице навстречу яркому свету.

Войдя а приемную, Фалькон обратил внимание на голые светло‑голубые стены и отсутствие обычных старинных безделушек. Из мебели там стояли только диван и сдвоенное кресло в форме буквы «S».

Комната была узкая, маленькое помещение дышало уютом, заставившим Фалькона особенно остро ощутить несуразность его собственного жилища. Здесь явно было обустроенное и удобное место для жилья. Его же собственное распластанное барочно‑византийское чудище с галереями, лабиринтами комнат и переходов походило на забаррикадированную лечебницу для умалишенных, единственный обитатель которой затаился, пока все вокруг не успокоится…

На свету Алисия Агуадо оказалась брюнеткой с коротко остриженными волосами и бледным лицом без малейших следов косметики. Она протянула ему руку, глядя куда‑то в сторону. Когда их руки встретились, она спросила:

– Доктор Валера не сказал вам, что я плохо вижу?

– Он только уверил меня, что вы не интересуетесь искусством.

– Жаль, что я не могу себе этого позволить, ведь я в таком состоянии с двенадцати лет.

– В каком «таком»?

– Пигментозный ретинит.

– Никогда о таком не слышал, – сказал Фалькон.

– У меня аномальные пигментные клетки, которые по непонятной причине образуют на сетчатке пятна, – объяснила она.