– Вы думаете, я только и делаю, что общаюсь с людьми, которые жаждут  говорить правду? – поинтересовался Фалькон. – Убийство – более мощный стимул к всеотрицанию, чем любое другое преступление, исключая, возможно, изнасилование. Поэтому, если мы в ходе расследования встречаем кого‑то, имеющего серьезный мотив и притом подозрительно скрытного, мы, естественно, постоянно к нему возвращаемся, пытаясь узнать, что же он утаивает.

– И поэтому вы теряете время со мной, – съязвила она.

– Вы с нами не откровенны.

– В жизни я придерживаюсь одного правила: никогда не лгать себе.

– А все другие формы лжи вы, надо полагать, признаете?

– Представьте себе, что вы целый день будете резать правду‑матку, – сказала она. – Каких бед вы натворите! Все застопорится. Рухнут политические системы. Адвокатура зайдет в тупик. В бизнесе начнется застой. И все потому, что это рукотворные системы делопроизводства. Даже в математике и физике приходится использовать далеко не совершенные данные, чтобы добраться до конечной истины. Нет, старший инспектор, без лжи вы не добьетесь правды.

– И где же вы постигли такую философию?

– Не в Севилье, – ответила она. – Даже Басилио El Tonto,  при всей своей дурацкой образованности, до меня в этом смысле недотягивал.

– Да, здесь мой отец согласился бы с вами, – заметил Фалькон. – Он считал университет местом, где кучке идиотов предоставлена возможность внедрять студентам в головы всякие нелепые идеи.

– Мне нравился ваш отец… очень, – сказала она. – Я даже простила ему ту его маленькую хитрость, когда он продал мне свои «оригинальные» копии.

Фалькон заерзал в кресле. Эта женщина умела нажимать на болевые точки.

– Полагаю, управляя ресторанами, вы развили в себе одно качество – бережливость, – продолжил он. – Бережливость во всем, и в признаниях тоже, вот в чем дело… я надеюсь.

– Я искусно упакована, старший инспектор. Я научилась себя подавать. А теперь вам и, возможно, половине полицейского управления известны обо мне такие вещи, которые знала только я. Но я их знала. Я проживала с ними каждый день. И мне, естественно, крайне неприятно, что их вытащили на свет божий, однако я подавила в зародыше инстинктивный позыв все отрицать. Отрицание – верный путь к забвению. Повернуть вспять трудно. Мой муж достиг единственно возможного конца Calle Negacion .

– Но с чужой помощью, не так ли? – спросил Фалькон.

– Он стал жертвой. Он сунулся в опасный мир. Я лишь разок заглянула туда, и меня обдало ледяным холодом. Мой муж ограничился пониманием лишь одного аспекта этого мира – его рептильной кровеносной системы, перекачивающей потоки денег. Но что, по‑вашему, видят обитатели этого мира, когда в их круг затесывается человек, подобный Раулю Хименесу? Я могу вам сказать: они не видят достоинств, благодаря которым он стал преуспевающим бизнесменом. Они видят слабости. Они видят слепца, ориентирующегося на ощупь.

– Вы развили целую теорию.

– Мне же пришлось вчера выслушивать инспектора Рамиреса, развивавшего свои теории. Я проявила ангельское терпение, – сказала она. – Мне даже польстило, что крутые мужики из полицейского управления признали за женщиной способность разработать и осуществить такой сложный план. Хотя, впрочем, смерть Рауля делает меня владычицей всей его деловой империи, так что подобные качества мне, возможно, приписали вполне заслуженно.