– Это, возможно, еще и разозлит его, – заметил Фалькон.

– Но какова цель такой стратегии? – спросил Кальдерон. – Чего мы, собственно, хотим от него добиться?

– Наша задача – вызвать его на диалог и разговорить. Нам надо начать выуживать из него информацию.

Фалькон, не выдержав нервного напряжения беседы, втюкал большим пальцем изречение Сервантеса в свой мобильник и отправил сообщение убийце. Двое мужчин сидели, откинувшись на спинки кресел и чувствуя себя полными идиотами. В данный момент все их расследование свелось к такому абсурду, как отправка в эфир строчки из Сервантеса.

Теперь им ничего не оставалось, как завести отвлеченный разговор, не имея никаких точек соприкосновения, кроме признания друг за другом ума. Фалькон не собирался обсуждать футбол, а Кальдерон не собирался к этому его принуждать.

– Я вчера вечером посмотрел по видео один фильм, – начал Кальдерон. – «Todo sobre mi Madre»  – «Все о моей матери». Вы видели его? Это фильм Педро Альмодовара.

– Еще нет, – ответил Фалькон, и тут произошло нечто странное. Его память вдруг приоткрылась, и из нее выплыло секундное видение: он в Танжере шлепает по краю воды, а потом с восторженным визгом взлетает вверх в чьих‑то руках.

– Знаете, что поразило меня в этом фильме? – спросил Кальдерон. – В самом его начале режиссер сумел показать невероятно глубокую душевную связь между сыном и матерью. А потом мальчик погибает. И… я никогда не переживал ничего подобного: когда он умирает, ты как бы чувствуешь это сердцем матери. Кажется, что никогда не оправишься от такой страшной потери. По‑моему, он гений. Перевернуть мир с помощью нескольких кадров.

Фалькон хотел ему ответить. Хотел как‑то отозваться, поскольку впервые между ними возникло что‑то настоящее. Но то, что переполнило его душу, было слишком значительным, не выразимым словами. На глаза ему навернулись слезы, и он смахнул их рукой. Кальдерон, не подозревавший о происходившей в Фальконе внутренней борьбе, с удивлением покачал головой.

– Мы что‑то получили, – сказал Кальдерон, взяв со стола мобильник.

Он открыл и стал читать сообщение, все больше хмурясь.

– Вы говорите по‑французски? – спросил он, передавая Фалькону мобильник. – То есть это не сложно… но очень странно.

– «Aujourd'hui, maman est morte. Оu peut‑etre hier, je ne sais pas».

Фалькон почувствовал дурноту, чуть ли не позыв к рвоте.

– Вообще‑то я понял, что там написано, – заметил Кальдерон, – но что это значит?

– «Сегодня умерла мама. Или, может, вчера», – перевел Фалькон. – И здесь есть приписка: «Не шлите мне больше ничего, мать вашу, я доскажу свою историю».

– Он ловко обернул наш выпад против нас, – сделал вывод Кальдерон. – Но что это значит?

– Он не смог удержаться от такого шага, – объяснил Фалькон. – Ему надо было показать, что он способен нас перещеголять.

– Но каким образом?

– Я думаю, что он, скорее всего, получил образование во Франции, – заключил Фалькон.

– И это какая‑то цитата?

– Не знаю. Не уверен. Но если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что это из «Постороннего» Альбера Камю.

В это вечернее время в суде уже не было ни души, и шаги Фалькона эхом отдавались в пустом теле здания, когда он шел по длинному коридору к лестнице. Спускаться по ступенькам ему пришлось держась за перила. Он даже постоял на лестничной площадке, чтобы унять дрожь в коленях.