– Ну, не преувеличивайте, Рамон.

– Нет‑нет, я и в самом деле этого очень боюсь. Стоит оступиться, и через пару месяцев я превращусь в одинокого старого идиота, уставившегося в темный угол никем не посещаемого дома.

– Что за мысли, Рамон.

– Это случилось с моей сестрой. На следующей неделе я собираюсь переправить ее из Сан‑Себастьяна в Мадрид. Ей страшно не повезло. Она упала, ударилась головой, сломала колено и теперь вынуждена жить в богадельне. Я не могу каждый месяц мотаться к ней в такую даль, поэтому перевожу ее поближе к югу. Ужас. Но послушайте, почему бы нам не зайти куда‑нибудь выпить?

Фалькон похлопал его по плечу. Он предпочитал как можно дальше держаться от Сальгадо, но сегодня тот возбудил в нем жалость, возможно, намеренно.

– Я на работе.

– В субботу днем?

– Именно поэтому я здесь.

– Ах да, я совсем забыл, – сказал Сальгадо, озираясь: их обгоняли и догоняли стайки покидающих кладбище людей. – Работы у вас будет по горло. Чего стоит, к примеру, составить список его врагов, я уже не говорю о том, чтобы побеседовать с каждым из них.

– Вы думаете? – спросил Фалькон, зная склонность Сальгадо все преувеличивать.

– Такой влиятельный бизнесмен не отправится на тот свет, не потянув кого‑нибудь за собой.

– Убийство не шутка.

– Но только не для тех, с кем он обычно имел дело.

– А кто эти люди?

– Давайте не будем обсуждать это в воротах кладбища, Хавьер.

Фалькон перебросился несколькими словами с Рамиресом и влез в огромный «мерседес» Сальгадо. Они свернули на улицу Бетис и, проехав вдоль, остановились между мостами. Сальгадо припарковался у тротуара, двинув под зад старенький «сеат», чтобы освободить место для себя. Они шли по высокой набережной, пока Сальгадо не замедлил шаг, чтобы с показным наслаждением вдохнуть севильский воздух, который здесь явно не отличался особой свежестью.

– Севилья! – воскликнул он, радуясь тому, что обеспечил себе компанию. – La puta del Moro  – так называл ее ваш отец. Вы помните, Хавьер?

– Помню, Рамон, – сказал он, досадуя на себя за то, что стал добровольной жертвой знаменитого сальгадовского «окручивания».

– Мне его не хватает, Хавьер, мне очень его не хватает. У него, скажу я вам, был очень острый глаз. Однажды он сказал мне: «Севилью создают два запаха, Рамон, и мой прием… нет, мой великий нехитрый секрет заключается в том, что сейчас, в конце жизни, я рисую только один из них, вот почему на меня всегда есть спрос». Он, конечно же, развлекался. Эти севильские виды ничего для него не значили. При его громком имени он мог позволить себе такую забаву. Я, помнится, сказал ему: «Ого! Значит, великий Франсиско Фалькон способен рисовать запахи. Ну и во что же вы макаете свою кисть?» А он мне: «Только в цветы апельсина, Рамон, и никогда в дерьмо». Я тогда рассмеялся, Хавьер, и решил, что эта тема закрыта, но он после долгой паузы добавил: «Почти всю мою жизнь я рисовал последнее». Что вы об этом думаете, Хавьер?

– Пойдемте выпьем по бокальчику мансанильи, – предложил Фалькон.

Они перешли через дорогу и нырнули в винный погребок «Альбариса». Встали возле одной из больших черных бочек, служивших столиками, и заказали мансанилью и маслины, которые подавали с каперсами и белым, как зубы, маринованным чесноком. Они потягивали этот светлый‑светлый херес, который Фалькон предпочитал всем другим его видам, потому что виноград, росший в Санлукар‑де‑Баррамеда, впитывал аромат моря.

– Расскажите мне о врагах Рауля Хименеса, – начал Фалькон, прежде чем Сальгадо погрузился в очередной омут воспоминаний.