– Значит, вы все‑таки сомневаетесь, что эти копания могут продвинуть дело?

– Сомнения, конечно, у меня есть, но я все равно от них не откажусь, потому что там может всплыть что‑то, что косвенно подтолкнет расследование.

– Типа?

– Типа того, о чем вы сообщили мне позавчера вечером. Как зовут этого… ну, который с «Пятью желудями»?

– Хоакин Лопес.

– Парни, которых уволила сеньора Хименес… они видели, как он беседовал с Хименесом. Но нам неизвестно о чем. Может, о чем‑то важном, а может, о пустяках. Нам предстоит выяснить.

– И вы по‑прежнему считаете, что это сделал псих?

– Любой дебил может превратиться в психа, если рушится весь его жизненный уклад.

– Но вся эта киносъемка, проникновение в квартиру, двенадцатичасовое ожидание…

– Мы до сих пор не убеждены, что он все проделал именно так. Я больше склоняюсь к тому, что «он» завязал отношения с этой девушкой, что «он» получил нужные ему сведения в «Мудансас Триана» и, воспользовавшись тем и другим, попал в квартиру.

– А что же за ужасы он прокручивал перед Хименесом?

– Ну, вообразить что‑то подобное можно, – заметил Фалькон, сам в этом сильно сомневаясь. – Воображение творит чудеса, ведь так?

– Только не мое.

Это правда, подумал Фалькон, и ему вспомнилась Марта Хименес с ее испачканным подбородком и залепленной пластырем бровью. Рамирес был начисто лишен воображения. Ему суждено всегда оставаться простым инспектором, потому что он не в состоянии улететь в мечтах дальше, чем на одну ступеньку вверх. Его горизонты ограничены.

– А как вам кажется, инспектор, что он ему показывал?

Рамирес тормознул у светофора, крепко сжал руль и уставился на стоящую впереди машину, ожидая, когда она тронется с места. Он попытался направить свои мысли по непроторенному пути.

– То, что порождает ужас, – сказал Фалькон, – не обязательно кошмарно по видимости.

– Продолжайте, – буркнул Рамирес, зыркнув на него как на чудо заморское, но радуясь тому, что отпала необходимость фантазировать.

– Посмотрите на нас, детей цивилизации… Мы смеемся над каннибализмом, и слава богу. Мы всё перевидали… ничто нас не пугает, кроме…

– Кроме чего?

– Кроме того, что мы сознательно решили не знать.

– Разве такое можно себе представить?

– Я имею в виду вещи, которые нам известны о самих себе. Нечто очень личное, глубоко запрятанное; то, что мы никому не показываем и считаем никогда не случавшимся, потому что не в состоянии были бы жить с этим знанием.

– Я вас не понимаю, – сказал Рамирес. – Как это можно знать, не зная? Ахинея какая‑то.

– Когда мой отец в шестидесятые годы переехал в Севилью, он познакомился с местным священником, который обычно проходил мимо его дома по пути в церковь в конце улицы Байлен. Мой отец не посещал церковь и не верил в Бога, но они часто сидели в одном кафе и, коротая время в спорах, очень сдружились. Однажды в три часа ночи отец работал в своей мастерской, как вдруг слышит, на улице кто‑то надрывается: «Эй! Carbon!  Тебя подослали ко мне, признайся, ты, Франсиско Carbon? !» Это оказался священник, но уже не благостный, а злой и полупомешанный. Он стоял в порванной сутане, весь всклокоченный, и хлестал бренди прямо из бутылки. Отец впустил его в дом, и тот принялся куролесить во внутреннем дворике, проклиная себя и свою бесполезную жизнь. В то утро он раздавал причастие, и вдруг его осенило.

– Он утратил веру, – сказал Рамирес.