Бык уронил голову в траву. Мануэла промыла рану, наложила пару швов, сделала укол антибиотика и взяла анализ крови. Пако болтал без умолку, гладя бычий рог, ощупывая большим пальцем его точеное острие, и при этом держал в поле зрения других быков, которые могли и напасть. Хавьер, похлопывавший усыпленного гиганта по ляжке, вдруг позавидовал тому самоощущению, которое только что открыл в нем. Сложность делает людей слабыми. Если бы мы могли быть такими же собранными, как этот бык, такими же уверенными в своей силе, вместо того чтобы денно и нощно печься о своих жалких потребностях.

Мануэла ввела быку стимулятор, после чего они быстро ретировались в «лендровер». Мощная голова вскинулась, и бык тут же начал рывками подниматься, потому что инстинкт говорил ему, что в лежачем положении он уязвим. Наконец он встал, подобрался и заставил себя стронуться с места. Исчезая за деревьями, он уже вскинул задние ноги.

– Фантастический бык, – сказал Пако. – Он ведь поправится к Ферии, да? Ты как думаешь, Мануэла?

– Рана у него еще не заживет, но он, безусловно, покажет им, чего стоит, – ответила она.

– Обязательно сходи на него посмотреть, Хавьер. Он будет выпущен на арену «Ла‑Маэстранса» в понедельник, двадцать третьего апреля, и, точно тебе говорю, никто, даже Хосе Томас, не одолеет этого быка, – с гордостью заявил Пако. – Пепе уже что‑нибудь узнал?

– Ничего.

– Уверен, у него есть шанс. По законам статистики, до Ферии кто‑нибудь обязательно отсеится.

На обед был жареный барашек, которого Пако приготовил в настоящей кирпичной печи, которую восстановил на ферме. За столом собралась куча народу, в том числе родители жены, дядья, тетки, жена Пако и четверо его детей. В кругу семьи Хавьер отвлекся от своих забот и выпил много красного вина, больше обычного. Потом всех сморил сон. Мануэле даже пришлось будить Хавьера, который спал как убитый.

Уже начинало темнеть, когда они подошли к машине. Хавьер, еще не совсем протрезвевший, не очень твердо держался на ногах. Пако обнял его за плечи. Прощание затянулось.

– Кто‑нибудь из вас знал, что папа был в легионе? – спросил Хавьер.

– В каком легионе? – заинтересовался Пако.

– В Третьем иностранном легионе в Марокко. В тридцатые годы.

– Я не знал, – ответил Пако.

– Ага! – воскликнула Мануэла. – Ты расчищал мастерскую. А я‑то все думала: когда наконец братишка за это примется?

– Я просто читал оставшиеся после него дневники, вот и все.

– Он никогда не говорил о таких древних временах… о гражданской войне, – заметил Пако. – Я не помню, чтобы он вообще что‑нибудь рассказывал о своей жизни до Танжера.

– Он еще упоминает о каком‑то «инциденте», – сказал Хавьер, – о том, что случилось, когда ему было шестнадцать лет, и что заставило его уйти из дома.

Пако и Мануэла покачали головами.

– Ты, надеюсь, соизволишь  сообщить нам, братишка, если наткнешься еще на одну обнаженную фигуру, завалившуюся за какой‑нибудь сундук. Ведь было бы не очень честно о ней умолчать, правда?

– Да там их сотни. Выбирай, что понравится.

– Сотни?

– Сотни каждой из них.

– Я говорю не о копиях, – сказала Мануэла.

– И я тоже… это все подлинники.

– Давай‑ка попонятнее, братишка.