– Что вас так поразило? – спросил Фалькон.

Консуэло Хименес медленно обошла вокруг комнаты, внимательно и подолгу разглядывая каждую картину: от куполов и контрфорсов церкви Сан‑Сальвадор до Геркулесовой колонны на Аламеде.

– Они все здесь, – сказала она, ошарашенно глядя на него.

– Что? – не понял он.

– Три картины, которые я купила у вашего отца.

– А‑а‑а, – протянул Фалькон, стараясь не обнаруживать своего замешательства.

– Он уверял меня, что они уникальны.

– Они таковыми и были… в момент продажи.

– Не понимаю, – сказала она, на этот раз уже раздраженным тоном, ухватившись за полы жакета.

– Скажите, сеньора Хименес, когда мой отец продавал вам картины… вы немножко выпили, закусили во дворике, а потом… что было потом? Он взял вас под локоток и привел сюда. Не шептал ли он вам доверительно: «В этой комнате продается все, кроме… вот этого!»

– Именно так все и было.

– И вы попались на эту удочку три раза?

– Ну, конечно же, нет. Так он сказал в первый раз…

– Однако вы решили купить именно эту картину?

Она пропустила вопрос мимо ушей.

– В следующий раз он сказал: «Боюсь, это вам не по карману».

– А потом?

– «Эта картина чудовищно обрамлена… Я не хотел бы продавать ее вам».

– И каждый раз вы покупали именно то, что он якобы не желал вам сначала уступать?

Она в ярости топнула ногой, осознав всю нелепость и унизительность своего тогдашнего положения.

– Не расстраивайтесь, сеньора Хименес, – попытался успокоить ее Фалькон. – Ни у кого, кроме вас, именно этих пейзажей нет. Он не страдал ни глупостью, ни легкомыслием. Это была всего лишь безобидная игра, в которую ему нравилось играть.

– Потрудитесь объяснить, – резко сказала она, и Хавьер почувствовал облегчение оттого, что не принадлежит к числу ее наемных работников.

– Я могу рассказать, как это делалось, но побудительные мотивы мне самому до конца не ясны, – начал Хавьер. – Я никогда не участвовал ни в каких вечеринках, а сидел у себя и читал американские детективы. Когда гости уходили, отец, обычно вдрызг пьяный, врывался в мою комнату и, независимо от того, спал я или нет, орал: «Хавьер!» – и потрясал пачкой денег у меня перед носом. Своей выручкой за вечер. Если я спал, то спросонья бормотал что‑то одобрительное; если не спал – то кивал поверх книги. После этого он бежал прямиком в мастерскую и рисовал точно такую же картину, как только что проданная. Наутро она обычно уже была вставлена в раму и висела на стене.

– Очень оригинально, – брезгливо поежившись, заявила она.

– Я сам видел, как он рисовал вот эту крышу собора. Знаете, сколько это заняло у него времени?

Она посмотрела на картину – фантастически сложную комбинацию взмывающих ввысь контрфорсов, стен и куполов, заряженную энергией кубизма.

– Семнадцать с половиной минут, – объявил Хавьер. – Отец сам попросил меня засечь время. Он был накачан вином и наркотиками.

– Но чего ради он это делал?

– Сто процентов прибыли за ночь.

– Но зачем такому человеку надо было?.. То есть это же просто смешно. Они стоили дорого, но не думаю, чтобы я заплатила за каждую из них больше миллиона. Чего он добивался? Ему что, нужны были деньги, или дело в чем‑то другом?

Они помолчали. С дворика пахнуло теплым ветерком.

– Не хотите получить свои деньги назад? – спросил он.