– Не хотите получить свои деньги назад? – спросил он.

Она медленно отвела взгляд от картины и посмотрела на него.

– Он не истратил их, – объяснил Фалькон, – ни единой песеты. Он даже не стал класть их в банк. Все деньги здесь, в его мастерской, лежат наверху в коробке из‑под стирального порошка.

– Но что же все это значит, дон Хавьер?

– Это значит… что вам, возможно, не стоит уж слишком на него сердиться, потому что, в конечном счете, он играл против себя.

– Можно мне закурить?

– Конечно. Давайте выйдем во дворик, и я вам там чего‑нибудь налью.

– Виски, если у вас есть. Мне, после всего этого, нужно что‑то крепкое.

Они устроились на кованых железных стульях за инкрустированным столиком под единственным в галерее фонарем и молча потягивали виски. Фалькон спросил ее о детях, она что‑то ответила, хотя мысли ее явно были далеко.

– Я в пятницу ездил в Мадрид, – сказал он, – специально чтобы повидаться со старшим сыном вашего мужа.

– Вы очень четкий человек, дон Хавьер, – заметила она. – Я отвыкла от такой скрупулезности, прожив столько лет среди севильцев.

– Я особенно скрупулезен, когда заинтригован.

Вдова вскинула ногу на ногу, нацелив на Фалькона изящно выгнутый под атласной перемычкой шлепанца носок. Она производила впечатление женщины, знавшей, как вести себя в постели, и весьма требовательной, но вместе с тем и способной вознаграждать. Эта чисто теоретическая оценка вдруг разбудила в нем сладострастие, ему представилось, как она опускается на колени, оборачивается на него через плечо, а ее черная юбка задирается вверх, обнажая бедра. Не привыкший к таким вторжениям неконтролируемых образов в свой рассудок, Фалькон встряхнул головой. Усилием воли он прекратил это безобразие и сосредоточил внимание на кусочке льда в стакане.

– Вы хотели узнать, почему Гумерсинда покончила с собой, – нарушила она молчание.

– Меня заинтересовало то состояние давящей тоски, в котором, по вашим словам, находился ваш муж и которое, возможно, заставило Гумерсинду покончить счеты с жизнью. Я хотел понять, что могло стать причиной такой опустошенности.

– Все полицейские похожи на вас?

– Мы обычные люди… каждый из нас не похож на другого, – ответил Фалькон.

– Так что же вы выведали?

Он подробно передал ей свой разговор с Хосе Мануэлем. Консуэло Хименес вся превратилась в слух, и от ее самодовольной сексуальности не осталось и следа. Туфля, которая покачивалась так близко от его колена, опустилась на мраморную плитку пола рядом со своей парой. Когда он подошел к концу рассказа, прежний апломб сохраняли лишь подкладные плечи ее жакета. Фалькон налил еще виски.

– Los Ninos de la Calle,  – закончил он.

– Я тоже об этом подумала, – сказала она.

– Его помешанность на безопасности.

– Мне следовало выяснить, что совершил Рауль. Я не должна была прятать голову в песок. Мне надо было докопаться до правды, чтобы понять его… его мотивы.

– А что, если бы вам пришлось посвятить этому всю свою жизнь?

Она закурила еще одну сигарету.

– Вы полагаете, это имеет какое‑то отношение к убийству?

– Я спросил его, не думает ли он, что Артуро все еще жив, – сказал Фалькон.

– И вернулся, чтобы отомстить? – спросила сеньора Хименес. – Но это же абсурд. Я уверена, что они убили бедного мальчика.

– А зачем? Я, напротив, уверен в том, что они как‑то его использовали… засадили за какую‑нибудь черную работу вроде плетения ковров.