Теперь, в настоящем дне, при настоящем дожде, этот набросок лежал, одним из многих, в чемодане под кроватью. Там было то, что не удалось — или рука не поднялась — продать. Говорят, что картины и наброски реско дорожают после смерти художника. Это правда.

Одну комнату Сандра сдавала — она ей была не нужна во время полетов, а зачем квартире пропадать?.. Район хороший, в Пирс-Арден, несмотря на отсутствие пляжа, летом народу приезжало в количестве.

Но большая комната, та, что раньше была студией и чаще всего спальней, в отсутствие Сандры оставалась закрытой и запечатанной. Здесь все было ровно так же: картины на стенах, два мольберта, маленький гончарный круг, на стенах — благожелательные надписи и пентаграммы. Только ящики с красками и кистями, равно как драпировки, убраны в чемоданы и под кровать.

Когда Сандра бывала дома, она спала на этой кровати и курила у этого окна.

Говорила ей сестра Психея: не бросай школу, не выходи замуж в шестнадцать лет. В общем, наверное, права была. Но Сандре тогда считала: нельзя терять ни года, ни месяца, ни дня.

И Сандра тоже оказалась права. Еще правее, чем думала.

Девушка щелкнула пальцами левой руки, испепеляя сигаретный окурок. Год прошел, а мира в душе нет и не было. Можно сколько угодно изображать смирение — но сердце все равно рвет на части от несправедливости бытия.

В общем, простая история: менши без магических способностей вообще живут недолго. А еще они часто умирают. От врожденных болезней (потеря магии частенько идет рука об руку с целым букетом заболеваний), от того, что попадают в криминальные разборки… от простуды, перешедшей в воспаление легких. Их ведь не умеют лечить. Магия их не берет.

Но почему, черт возьми, тогда? Почему именно он?.. Когда кого-то сбрасывает за борт при абордаже налетевшим шквалом, когда отказывают кристаллы и корабль утрачивает поле, чтобы тут же выпасть из эфира и потерять весь воздух в безжизненном космосе — это знакомо и понятно. Всех нас однажды поглотит бездна, все мы выбрали сами свою судьбу. Но Артур ведь просто рисовал, он жизни без этого не мыслил. И просто схватил простуду, работая на натуре, а потом эта простуда все не проходила и не проходила…

Мысли прокручивались одна за другой, и хотелось не то выматериться, не то схватить кровать и бухнуть ее об стену, не то схватить скрипку и играть, играть, играть — пока клокочущие внутри слезы не прорвутся наружу, пока не упадешь на кровать и не завоешь в бессильной тоске. Сандра не поддавалась. Уже пробовала, хватит.

Она знала, что это пройдет. Август. Ничего личного.

Кассандра достала из кармана широких штанов портсигар и выщелкнула еще одну сигарету. Всего лишь третью.

Глава 20, о дне рождения Людоедки

— …Мы идем на Майреди, о, my baby, I'm ready, жди меня жди,

Пьяным туманом, солнечным пляжем, берегом Летней Любви… — отчетливо напевала себе под нос Катерина, гремя посудой на камбузе.

Сашка подумал, что некоторые люди могут под настроение петь как очень хорошую музыку, так и очень плохую, не делая различий между ними.

Стол в кают-компании непривычно замер под белоснежной скатертью. Наверное, бедняга боялся пошевелиться, чтобы не спихнуть великолепие праздничного чайного сервиза — а может быть, испугался новеньких стальных столовых приборов. Последними особенно гордилась Людоедка: не хуже, чем в богатых домах. Посуда, на которую нельзя наложить заклятие, всегда ценилась выше серебряной.

По центру возвышалась трехлитровая бутыль зеленого стекла. Даже через плотно притертую крышку содержимое шибало в нос крепким спиртовым духом, горькими степными травами и еще чем-то непонятно-щемящим. Вокруг нее выстроился эскорт бутылок поскромнее: нашлось тут и нежно любимое домовым «Северное сияние», и клубничный ликер — тайное пристрастие Сандры, — и бутылка джина, пожертвованная капитаном из личных запасов.