В лучах прожекторов тигра все блестело и переливалось – преобладали всевозможные оттенки влажного алого цвета. Мы запросили общий вид камеры и увидели огромные гроздья распухших, влажно блестящих кроваво‑красных органов. Мы придвинулись ближе и увидели отражение своих собственных фасеточных, как у насекомого, глаз на слизистой поверхности яйцевидных ягод – чудовищных раковых образований. Такое могло привидеться только в лихорадочном бреду или наркотическом опьянении.

Внутри этих мешков виднелись крошечные бесформенные пятнышки – они висели, окутанные туманным облаком из тончайших капилляров. Паутинки голубых вен пульсировали вокруг подрагивающих внутриматоч‑ных ягод. Белые, нежные на вид, волокнистые сетки окружали каждую гроздь, словно не давая ей рассыпаться, а остальное пространство пронизывала сеточка из еще более тонких шелковистых тяжей. Все покоилось в люльках и гамаках из ажурной паутины.

Щер‑Хан поднял голову и повернул ее на триста шестьдесят градусов, еще раз осмотрев пещеру.

Во многих местах с потолка и со стен свисали пальмовидные листья темно– коричневого цвета. Еще в большем количестве присутствовали лиловые, сочащиеся слизью штуковины и торчали жесткие желтые пальцы, очень похожие на кораллы. Под ногами хлюпали оранжевые губчатые наросты. Лужи противной жирной голубой грязи плотным студнем заполняли углубления и щели, образовавшиеся там, где что‑нибудь вминалось или прижималось к чему‑нибудь. Другие штуковины вылезали, тянулись, удивленно торчали из спутанных клубков. Нежные розовые уши и языки (или просто пенисы?), которые мы видели на стенах туннеля, здесь росли повсюду в изобилии. Их предназначение было еще одной хторранской тайной.

И везде ветвились и вновь сливались бледные вены, ныряя под землю и выныривая наружу, извиваясь в корчах бешеной пляски враждебной нам жизни.

Тигр еще раз обвел все взглядом. Теперь мы приближались к центру камеры.

Мальстрим закручивался уходящей внутрь спиралью. Мертвенно‑лиловые корни рощи‑хранительницы сложным узором опутывали все кругом, выводковая камера была зажата мертвой хваткой. Размеры, форма, прочность – все определяли корни; они поддерживали потолок, выстилали пол, укрепляли стены как органическая арматура – но они еще и раскрывались. Колонны стволов неожиданно расщеплялись, дробились и трансформировались в узловатых горгулий – скрюченным видом они напоминали своих антиподов, раскорячившихся на поверхности земли.

Меня интересовала природа этих корней. Что за структуры скрывались внутри них, какие они выполняли функции – нервов, сосудов, мышц? Озадачивала причудливость – каким образом столь разнообразные формы и цвета могли сложиться в одну большую головоломку? Мне пришла мысль о перекрученных фрактальных пейзажах, словно изобретенных Морисом Эшером и воплощенных со стремительным блеском Ван‑Гога. Я подумал о наркотиках. О химическом неравновесии, сумасбродстве и безумии психопатических фантазий этого пузырящегося волдырями чуда. Миры внутри миров, образующие завихрения Вселенной. Я подошел к пределу своей способности думать и ощутил, как мысли заскользили по поверхности мозга и, ошеломленные и покорные, в испуге замерли. В голове царило полное смятение. В течение какого‑то времени я даже думал, что разучился говорить.

Здесь раздавались еще и звуки – невнятное бормотание и бульканье, тошнотворное шипение воздуха, обтекающего мембраны. Органы терлись друг о друга. Мокрое хлюпающее скольжение, переходящее в кожаные скрипы; свистящие выдохи; глухое вибрирующее шлепа‑ние, напоминающее удары сердца; что‑то еще и почмокивало. Камера тонула в какофонии невнятного бормотания, хихиканья, выдохов и вдохов – словно мы находились в легких какой‑то гигантской фабрики.