…За знакомым забором не было слышно ни зловещего рычания, ни грохота и лязга цепи, но это вовсе ничего не значило. Возможно, цербер, охраняющий восьмые врата ада, просто притомился, карауля грешные души. Я огляделся и тихонько постучал носком ботинка по доске ограждения рядом с дверью.

Тишина. Странно. Приличный цепной пес уже давно бы зашелся от хриплого лая, а тут… Тут что-то не так.

Улица просматривалась хорошо в обе стороны, немногочисленные человеческие фигуры были далеко, поэтому я без особой опаски и без особой, впрочем, надежды, толкнул дверь в заборе. И – что интересно – она открылась сразу. И опять никто не зарычал и не кинулся. Почему – стало ясно почти сразу же после того, как я рискнул просунуть голову в образовавшийся проем.

Зверь собачьей породы был дохл. Он лежал на боку, вытянув все четыре лапы в одну сторону, вывалив на тропинку напоминающий грязную тряпочку язык и выпучив тусклые глаза. Зрелище неприятное, но безопасное. Я прошел во двор и притворил дверь. Затем прошел рядом с мертвым животным. При жизни оно было не таким уж тощим – значит, не от голодухи околело. Да и не от жажды – заполненный водой на две трети старый тазик с потрескавшимся эмалевым покрытием, косо стоял возле будки. Я потыкал ботинком в поросший косматой шерстью бок – пес окоченел. Значит, издох не далее как вчера. Но и не час назад.

Перед дверью в дом я остановился и напряженно вслушался. Издалека доносился гул большого города, за забором кто-то засмеялся, проходя по улице. За грязными окнами не виднелось никого и ничего. Во дворе шум поднимать было некому. Я постучал в дверь, потом в окно. Позвал негромко «Амир!» Никто не откликнулся, и я крикнул почти в полный голос. Тишина. Ну и ладно.

Запах в сенях совсем не изменился с того дня, когда меня привезли в этот дом Олег с Лехой – воняло так же кисло и тухло. Браться голой рукой за дверные ручки мне не позволяло чувство естественной брезгливости, и я, не снимая перчаток, приоткрыл поочередно двери. Сначала в кухню, потом в комнату, где не так давно схватился с Лехой, и еще в одну, оказавшуюся большим чуланом, пол в котором был покрыт многолетними наслоениями несдаваемых бутылок из-под спиртного и пивных банок. Последняя дверь из холла (или как это называется в таких избах?) открылась с трудом, и я, войдя внутрь, сразу же отшатнулся обратно.

Комната выглядела, словно мастерская скульптора. Здесь тебе и верстаки, и инструмент – ручной и электрический, здесь куски мрамора и ванны для гипса. Здесь и образцы творчества, и пришпиленные к облупившимся стенам фотографии и наброски. Только всё, включая даже древний мусор по углам, было покрыто толстым слоем пыли и шлейфами паутины.

В центре комнаты находился длинный, вытянувшийся во весь рост человек. Знакомый человек – его при мне называли Амиром. Пальцы его ног торчали из дырок в драных носках, словно уши какого-то грустного животного; между ними и полом расстояние было не более четверти метра. Рядом с носками валялась низкая деревянная табуретка. Голова Амира с высунутым наружу, словно у валяющегося во дворе пса, языком, таращилась на меня из-под потолка мутными глазами. Короткая веревка, охватывающая затянувшейся петлей шею, была привязана к скобе, вбитой в проходящую под потолком матицу. Вот так встреча, черт возьми…

Конечно, я вряд ли искренне надеялся на то, что этот опустившийся тип выдаст мне необходимую информацию, но уж точно не предполагал, что Амир для сохранения своего молчания не найдет ничего лучше, чем взять вот так и повеситься!

Пора было уходить – не самое здесь лучшее место для ожидания невесть чего. К тому же, в этот художественный салон вхожи Леха с Олегом, а лишний раз с ними встречаться мне совсем ни к чему. Художественный салон… Нет, это мастерская – тут тоже занимались скульптурным творчеством. Примерно таким же, каким занимаются в Переулке Старокаменном.