— Они непременно сделают это, — подтвердила Истер.

— И мы будем бить их вдвое меньшим числом?

— А что? В Привратной долине ты неплохо справился! — улыбнулась юная ведьма. — Думаю, теперь будет еще легче. Вот только… Помнишь, я рассказывала тебе о проклятии Рота?

— Помню. Но пока что доспехи только помогали мне.

— Тем они и опасны, что заставляют верить в себя. Всегда помни: король ты, а не доспехи Рота…

Длинный Лук улыбнулся, а потом вдруг горько засмеялся:

— Король? Святые угодники, Истер, сколько можно врать? Какой из меня король? Ты и Клахар — спору нет, это вы очень по-королевски говорили. Я так не смогу. Никогда не смогу, понимаешь? Я при вас — пугало, страшилище. Кукла короля над жалкими оборванцами, полуразбойниками-полубондами. И ладно, черт возьми, я не спорю! Обида — еще не цена за прозрение. Побуду и страшилищем, только не нужно больше врать мне…

Ошеломленная Истер схватила его за руки:

— Не доспехи ли заставляют тебя говорить это? У наследия Рота сильная воля, и оно очень хочет, чтобы ты отказался от всего на свете, чтобы принадлежал только им, без остатка. Не оно ли внушает тебе…

— Хочешь сказать, я говорю неправду? — потемнел Длинный Лук. — Ну давай докажи, что я ошибаюсь. Соври мне еще раз, какой я замечательный король! Это приятно слышать…

Он уже почти рычал.

Что с ним происходило? Действительно ли доспехи Рота вкладывали в его уста такие слова? Ничтожный человек, осознанно прячущийся в скорлупе всемогущества, — это то, что им нужно. Или же он сам дошел до осознания собственного ничтожества? Истер не могла быть уверена: слишком занятая мыслями об орках, она просто просмотрела тот момент, когда мог произойти переворот в сознании ее спутника.

— Нет, я не буду врать тебе, — прошептала она. — Я делала это раньше, хотя и нечасто, а теперь не буду совсем. Знай же, что ты был глупым и жестоким мальчишкой, который прошел часть большого пути. И сейчас, понимая свои слабости, он может стать настоящим мужчиной. По-другому просто не бывает, можешь поверить мне… И еще. Знай, что ты… — Ее голос прервался, и ей пришлось сделать усилие над собой, произнося слова, для которых, как она думала еще недавно, нет места на ее языке. — Ты мой единственный, мой самый нужный человек… Ты принадлежишь мне не больше, чем я — тебе…

И, сказав так, Истер спрятала лицо на груди Длинного Лука. Слезы подкатывали к ее глазам — глупые, необъяснимые. Лицо ж, она чувствовала, огнем горело от простой девичьей краски. Для которой, как она думала еще недавно, ее щеки просто не предназначены.

Да что это? Неужто она призналась в любви?! Безнадежному разине Длинному Луку… Хотя нет, ее нежно и сильно обнимал не тот ротозей, над которым, пускай и не без опаски, потешалась Зеленая Вольница, не кесарь всея опушки… Сама Истер вытянула его из топкого болота самодовольного отупения, стала выращивать его под свои планы — и вдруг получила нечто гораздо большее.

Вот только что именно?

Она поняла, что не знает этого. Только почему-то уверена, что это нечто очень ей дорого.

— Мы принадлежим друг другу? — переспросил Длинный Лук, когда плечи девушки перестали вздрагивать. — Поровну? И не будет больше между нами притворства? Ты можешь поклясться? Можешь?

— Да, — шепнула она, не поднимая головы.

Он погладил ее по волосам.

— Не клянись. Просто знай, что я люблю тебя, Истер. — Дурацкое, как ему всегда казалось, слово соскочило с губ ненароком, легко.