Истер подошла к юго-восточному окну и, запрокинув голову, проговорила:

— Мы камень от камня, земля от земли, мы с миром пришли и с миром ушли, мы зыбкая тень тишины, мы серая тень тьмы… Как вечное солнце, века и века текла под скалой ледяная река, несла наши искры в кипучих волнах, бурлила и пенилась на валунах… Мы брызги, мы волны, мы самый поток, мы север, мы запад, мы юг и восток…

Истер мотнула головой, стряхивая наваждение, по ее длинным волосам пробежала волна зловещего закатного огня.

— Пропасть… Вот о чем они поют. Нет, не поют, конечно, это все только слова, у них нет слов. Это то, чем они живут, ллугу, существуют. Мудрая и бессмысленная песня без начала и конца…

— Им нет дела, и они не помогут? Но как же штурканские шаманы, как ты сказала, с ними договорились, в смысле опередили нас?

Однако Истер как будто не слышала вопроса.

— Мудрая и бессмысленная, совсем как этот умирающий мир. Глупцы! — с неожиданно ядовитым презрением прошипела она. — Скоро этот мир опустеет совсем! Орки вернутся на землю, в свой родной край, штервы потянутся за ними, потому что сами не смогут жить без них… Уйдут и крайзоши, и волчецы, а вам останется вечное скитание в сумерках, вечное ожидание… которое уже никогда не сбудется, никогда! Никогда ваши искорки не разгорятся в теле сильном и умном, чувствующем, понимающем ужас и красоту жизни… И ваши искорки угаснут от безнадежности, ибо не Всевышним они возжены и невечны… И никогда не будет ничего. Ни ясного полдня, ни звезд, ни луны. На неподвижность обречены: река никуда вас не принесет и ветер уже никогда не спасет… — прочитала она нараспев, как заклинание, и тут же горько рассмеялась: — Да пропади вы пропадом! Я же слышу, как вы вползаете в тела штурканов, но вы обманулись, это ненадолго, они скоро умрут. Спешите перекинуться в калунов, в победителей…

Внизу послышались шаги, и над полом башни показалась голова Раххыга. Джок бесшумно скользнул к нему, схватил за плечо и прошептал:

— Ни звука! Спускайся и тихо жди нас внизу.

Раххыг удивленно изогнул свои тяжеленные надбровные дуги (такими бы орехи колоть, ни к селу ни к городу подумал Длинный Лук), но спорить не стал, исчез бесшумно.

Джок не понимал, что происходит, но чувствовал важность момента. Истер слепо шарила по скалам невидящими глазами, ее губы продолжали что-то шептать, а лицо все больше бледнело. Вожак Зеленой Вольницы осторожно приблизился и встал за спиной юной ведьмы. Ему удалось кое-что расслышать:

— А серые тени погаснут во тьме уже без надежды на помощь извне… Ни собственных мыслей, ни воли, ни сил, призыв безответный разверстых могил… Навеки окутает нас тишина… Тоскливые призраки горького сна…

И так без конца, без конца, без конца…

Одно и то же, поток слов, теряющих всякую связность, лишь растет в голосе безумное, звенящее напряжение. Лицо стало белее мела. Вдруг Истер пошатнулась, и Джок, испугавшись, схватил ее за плечи, развернул лицом к себе и хорошенько встряхнул:

— Истер, что с тобой? Ответь мне, Истер!

Она потянулась к нему, прижалась к груди, но так и не увидела, только шарила дрожащими руками по плечам и лицу Длинного Лука:

— Я… где? Где я? Джок!..

— Истер, да очнись же ты! — Он положил девушку на пол и накрыл своим плащом. Голова ее покоилась на левой руке Джока, правую юная ведьма обхватила пальцами с неожиданной силой.