Почему? Ведь она же просто еще один человек в этом безумном походе…

Да потому, что… Потому, что так не должно быть, и точка.

Джон обхватил голову руками. О боже! Они ни слова не сказали друг другу о каких-то чувствах, и правильно сделали, но он уже давно не мыслил себе жизни без ее взгляда, то мягкого и нежного, как море, то горящего, как пламя в ночи, то наивно-восхищенного, то мудрого неизъяснимой мудростью сердечной чистоты…

Джон Рэдхэнд любил Изабеллу. Скорее всего, он никогда бы не признался ей в этом: зачем, если их судьбы — это судьбы разных миров? И в урочное время, конечно, расстался бы с нею, не теребя девичьей души неосторожными словами, миражом невозможного счастья. И как бы ни сложилась потом жизнь, всегда б помнил о ней. Просто помнил бы, без пьяной слезливости, без истерики, со спокойной, теплой грустью в сердце.

Но вот случилось нечто немыслимое. И теперь он оставит здесь ее безжизненное тело и уйдет — как можно быстрее, даже не попрощавшись с телом Гарри, потому что слишком трудно будет глядеть на кусок обугленного мяса и заставлять себя представить, что еще недавно он был твоим другом. Уйдет, унося с собой проклятые эльфийские сокровища. Зачем? Они нужны сэру Томасу, так пусть будут у него. Джону Рэдхэнду они ни к чему… да, еще Аннагаир! Пусть делят сами. В конце концов, это уже не имеет значения для молодого англо-русского графа.

А может быть, и для всех остальных уже нет разницы, что будет с сокровищами? Ведь судьба не просто изменилась, она, судя по всему, вообще полетела вверх тормашками. А если теперь не будет ни сэра Томаса Рэдхэнда, ни его призрака, ни его новообретенных земель? Стало быть, не будет потом и самого Джона.

Ну уж это точно не великая потеря. Его, Джона, уже все равно что нет.

Придут орки. Может, даже захватят мир. Святые угодники, какая-то голливудская чушь. А если и правда, да хоть тысячу раз правда — все равно…

Изабелла… Джон склонился над ней, чтобы поцеловать напоследок, как вдруг услышал неприятный скрежещущий шорох чешуи. Он медленно повернулся, прижимая к себе девушку.

Левая голова Змея внимательно смотрела на него. Немигающий взгляд казался спокойным, хотя что-то и подрагивало в глубине зрачков.

— Хорошо, — сказал Змей. — Ты был хорошим противником. Ты и твои друзья. Глупые, неумелые люди… Среди своих вы, наверное, считались достойными?

Речь Горыныча не вязалась с уже сложившимся представлением о нем как о существе недалекого ума. В иное время Джон, пожалуй, подивился бы. Сейчас просто промолчал.

Пасть чудовища изобразила подобие ухмылки.

— Тебе, смертному, не понять. Нет ни побед, ни поражений. Побеждает только время. Его нельзя обмануть, хотя твое мерзкое племя только тем и озабочено. — Змей огляделся и мордой подтолкнул к Джону Меч Света, прибывший с ним из будущего. — Два Меча! Надо же… Неужели вы решили, что начали побеждать? Все, все кругом тянулись к этому. Эльфы — ты видел эльфов, человечишко? — объявили себя бессмертными. Ничтожные карлики засели в камнях. Людишки что-то изобретают. Давно я не видел эльфов. Лешие, те поумнее, с временем не спорят. Есть и другие… но в глаза-то лезете вы, неугомонные глупцы. Жаль, я давно не видел эльфов, уж они бы не смогли промолчать, все рассказали бы. Может, ты скажешь, откуда второй Меч? И… откуда ты сам? Чую, что дело здесь нечисто. — Башка Змея медленно приблизилась. — Да, чую. На тебе печать Времени. И на нем, — желтые глаза скользнули по мечу, лежащему теперь подле Джона, — тоже.

— Иди к черту, — сказал Джон.

Голова Змея слегка качнулась, как будто с насмешкой.

— Мы все пойдем одной дорогой.