И голова Змея поднялась, дрогнули мышцы на шее. Прежде чем Джон понял, что сейчас произойдет, мощный фонтан огня ударил в потолок. Пламя растекалось, подобно адскому цветку, заполняя переходы. Оно почему-то не опускалось вниз, но вгрызалось в щели и ниши, в расколы и в пустоты.

Сам не зная, зачем это делает, Джон положил Изабеллу на пол, опустил на ее шлеме «огнеупорную» маску, затем закрыл собственное лицо, поднял оба меча и вонзил их в тело дракона — туда, где надеялся отыскать сердце. Чешуйчатое тулово содрогнулось, едва не сбив Рэдхэнда с ног, передняя левая лапа слепо отмахнулась от назойливого человека, но молодой граф инстинктивно увернулся и двумя взмахами подрубил лапу. Горыныча била крупная дрожь агонии, однако поток пламени не иссякал.

И уже было слышно, как к его гудению примешивались новые звуки: жалобные, протяжные стоны самой горы.

Джон ударил еще несколько раз. Змей Горыныч уже ничего не чувствовал, только трясся в судороге, роняя блестящие чешуйки, а пламя все рвалось и рвалось вверх. И вот докатился грохот рушащейся вершины, тоже, очевидно, источенной рукотворными пещерами. Содрогания скальных пород ломали раскаленные опоры. Гора складывалась, опадала…

Змей Горыныч был уже мертв, а голова все глядела вверх, будто в миг смерти его шея окостенела. Огненный фонтан наконец иссяк, но потолок все так же был покрыт, словно пленкой, ползучим пламенем, весело плюющим искрами в тех местах, где с каждым раскатом грома наверху ширились трещины… Волнами накатывал нетерпимый жар раскаленных камней. Пол под ногами ощутимо дрожал, где-то поблизости стучали валуны…

Джон подбежал к Изабелле, бросил на пол оба меча и прижал к себе мертвую девушку. Рука потянулась было открыть ее лицо, но он сдержал себя — хуже всего было бы напоследок увидеть, как обугливаются милые черты.

— Прощай, Изабелла, — прошептал он. — Гарри, Бен, все — прощайте.

Что-то ударило его по спине. Грохот вдруг стал оглушительным, в трех шагах упал, расколовшись, объятый пламенем обломок, сразу же чуть в стороне, увлекая за собой тучу пыли и крошева, рухнула часть пещерного свода, а где-то слева полыхнул язык огня. Дышать уже было решительно нечем, и Джон едва успел крикнуть:

— Изабелла, я любил тебя!..

Потом страшный толчок швырнул его в пустоту. Кажется, он зажмурился.

…Мрак смерти был наполнен мертвым движением и мертвым же шумом, столь же далеким от жизни, как смещение скал где-нибудь на спутнике Марса. Все тело ощущало глухие толчки вокруг, но не было ни боли, ни страха. Была только отстраненность, было прижатое к груди мертвое тело самой лучшей девушки на свете и была странная смесь отчаяния и упоения. Он, должно быть, просто устал терзаться беспомощными раздумьями.

Потом крушение во тьме прекратилось. Ощущение времени отсутствовало напрочь, но вскоре Джон с удивлением поймал себя на том простом факте, что он… дышит. Следовало ли этому удивляться? Джон открыл глаза. Все так же царил мрак, но то и дело его пробивали какие-то сполохи, то золотистые, то тревожно-багровые, и тогда сумрак уступал место хаосу каких-то неясных фигур, чьи очертания, казалось, просто не могли быть схвачены человеческим взором.

Что это? Где он?

И тут он услышал свое имя. Произнесенное слабо, но отчетливо, оно заставило молодого графа замереть: он узнал голос. Тело девушки шевельнулось.

— Джон… ты слышишь меня?

Он приблизил к ее лицу свое, с лязгом откидывая маску.