Сам он, человек молодой, прошедший огонь, и воду, и медные трубы, был уверен в своей способности справиться с подобной реликвией прошлого. Но теперь прошлое неожиданно заслонило настоящее и грозит стать будущим. На родине сменилось руководство, умеренные потеряли власть, Россию охватила лихорадка; определяются новые направления ее внутренней и внешней политики. Но предложения Свердлова отвечают требованию времени, нет оснований для того, чтобы предъявлять ему претензии.

Он не будет служить или просто поддакивать идеологическим догмам, которых с такой страстностью придерживается его драгоценная жена. Елена вылеплена из жертвенного теста, именно эта черта привлекла его больше всего, когда они впервые встретились. Это заинтриговало его, захотелось узнать ее поближе; он считал, что нет такой женщины, которая не была бы замешена на дрожжах бабьих слабостей и снисходительности. А он готов был продемонстрировать силу и применить данную им государством власть, чтобы подавить контрреволюционный мятеж. Этим он импонировал ей.

После Венгрии он быстро зашагал по лестнице повышений и политического влияния. Пролитие крови не вызывало в нем протеста, ибо эта русская традиция древнее, намного древнее принципов, которым его учили в ленинградской разведывательной школе. Нельзя допустить, чтобы сателлиты отказывались от Советского Союза или пытались вернуть себе самостоятельность. Свердлов совершил то, что его предки совершили в Польше во славу царей. Он подавил мятеж зависимого народа, не более. По-своему, но в сущности так же, как слепо повиновавшийся Голицын, он служил прошлому. Почти год после венгерского мятежа они с Еленой были по-настоящему счастливы.

В нем произошли огромные изменения, он чувствовал это, представив свою жену Елену здесь, рядом с собой на месте, где сейчас сидит Джуди Ферроу. Он не знал бы, о чем говорить с женой.

Меменову хорошо, он едет со своей девушкой на квартиру. Свердлов посмотрел на Джуди и улыбнулся. В храбрости ей не откажешь — в глупенькой храбрости, которая может накликать беду на ее голову. Он не допускал и мысли, что кто-нибудь дома мог сделать то, что сделала она: не доложить о встрече с западным дипломатом. Но здесь совсем другие условия. Разве сравнишь неприятности, которые грозили Джуди Ферроу, с тюремным заключением или десятью — пятнадцатью годами каторги. Сравнение не из приятных, и он отбросил его. У нее прелестнейший подбородок, тонкая шея, которую ему хотелось гладить пальцами. На барбадосском пляже он видел ее практически голой и знал, что без одежды она будет гладкой и приятной на ощупь. Как было бы хорошо поехать с ней на квартиру.

Ему так не хотелось идти обратно в представительство при ООН, что он старался растянуть ужин, заставляя ее есть десерт, которого она не хотела, заказывал еще и еще кофе и ликеры.

Они танцевали, и он забыл про напряженность и озабоченность, снова стал допускать маленькие шалости. К концу вечера он был в приподнятом настроении, как будто ничего в мире не изменилось перед его поездкой на Барбадос и все оставалось прежним, когда он вернулся.

— Спокойной ночи. — Они подошли к двери ее квартиры. Она не согласилась целоваться в машине, и он не настаивал, чтобы не сердить ее. — Когда мы снова увидимся?

— Федор, послушай меня минуточку. — Джуди остановилась в дверях, не вынимая своей ладони из его руки. Над их головами светилась желтая лампочка. От этого они казались какими-то пестрыми призраками. — Твои ухаживания за мной до добра не доведут... У меня с тобой не интрижка.

Ты просто выбрасываешь время на ветер. И подумай, сколько возникает осложнений, твои следят за тобой, мои — за мной. У меня такое чувство, будто я завлекаю, а это несправедливо. Мы должны распрощаться. По-настоящему.

Он переменился в лице.

— Ты больше не хочешь меня видеть? Что я сделал?

— Я пыталась объяснить тебе.