А: Ну, и куда же мы идем?

М: Куда...

Б: Ойо, ойо.

К М возвращается смелость.

М: Нет, птица не должна была бы говорить. Если обратиться к началам начал, птица не должна была бы говорить. Во всей истории ее вида не было ни единого случая, чтобы его представитель заговорил. Так что она первой переступила порог.

М: О...

А: Напрасно вы так хотите добраться до цели, все это ни о чем не говорит.

М, сбитый с толку: В каком смысле ни о чем не говорит?

А: Ни в каком.

Б: Ойо (хватит).

М вновь набирается смелости.

М: Она всегда говорила одно и то же, но с такой настойчивостью, такой настойчивостью... я уже был в нерешительности... (Галлюцинируя) Никто не слышал то, что слышал я, но это ничему не мешало, я слышал: "Алло, алло, это йа". Но сам по себе слышать "Алло, алло, это йа" было бы совершеннейшим пустяком, не так ли, важно, что я начал замечать, предвидеть, проникать, теряться...

А: В чем?

Но М уже несгибаем.

М, очень буднично, словно это само собой разумелось: Что ж... Во тьме.

А: И не меньше!

Короткое молчание.

М, после паузы: Мне стало страшно.

А: Смотри-ка...

Б: Ох ох ох (мне тоже).

М: Сначала совсем чуть-чуть, затем все больше и больше, затем, в конце концов, настолько, что я прекратил всяческие отношения с птицей... да... не поверите, до чего я дошел. Я стал тем, кто ничем не интересуется, кто ничего не слышит. (Пауза) Напрасно продолжала она: "Алло, алло, это йа". Я был непроницаем.

Б, испуганная и взволнованная: О... птица натаган?

А, сухо: Она спрашивает, заметила ли это птица?

М, после паузы: Нет.

Б, успокоившись: А...

А, холодно: Она очень любит животных (обращаясь к Б), да?

Б, восхeuенно: Попопопо.

Но М уже увлечен своей историей.

М: Что это за йа? Йа, которая весила двадцать пять грамм и была величиной с яйцо, в то время как йа, выходившее из нее, было величиной... величиной... величиной...

Взмахивает руками.

А: Ну?

Пауза.

М: С БОЛЬШУЮ ПТИЦУ. Оно раздавалось в доме... затем наступала тишина... Я был в полной растерянности... в полной...

А: А ваша жена?

М: Моя жена - нет.

М умолкает. А "будит" его.

А: И что же?

М: Ничего.

Затем М продолжает, словно возвращаясь откуда-то издалека.

М: Птица, которая говорит йа, сама основа "я".

А, бесцеремонно-буднично: Вот как, я думала, тут дело в другом.

М, опять в замешательстве: Да? В чем же?

А, смеется: Не скажу.

Короткие смешки А и Б, которая ничего не понимает.

М, совершенно бессвязно: Птица, которая горланит свлово "йа"... так вот... я вовсе не хочу этим казать, поймите правильно, что птица лишена... нет, нет, вовсе нет, расизм всегда был мне неведом... нет, но понятие... понятие... мы привыкли связывать его с понятием... (жест) килограммов... определенных форм. Когда мы, мы говорим: йа...йа... Но чтобы птица... мы ведь не привыкли, не так ли... считается, что "йа" птицы такое же миниатюрное, как и сама птица... нет, не то, чтобы считалось, что она не ощущает собственого йа... я путаюсь, да, я хочу сказать, что у нас (жест) считается, что... не так ли... имеется тенденция полагать, что она ощущает его очень слабо в переломные моменты своей жизни, когда ей страшно или когда она умирает. (Довольно длинная пауза) Что я только что сказал? (Он ошеломлен) Только что я сказал что-то ужасное, что-то решающее.

Б, очень взволнованная: Ох судрина, ох судрина.

А: Вы не сказали ничего решающего, вы ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛИ.

М: Вы полагаете?

А: Уверена.

Пауза.

М, обескураженный: Тем хуже.