– А что я могу сделать, ваше превосходительство? – послышалось из темноты. – Нет у нас никакого морфия. На все воля Аллаха. – Человек включил фонарь, едва не ослепив его, перевел его на Хашеми, потом на третьи носилки. Юноша на них был уже мертв. Армстронг заметил, что они не потрудились даже закрыть ему глаза. Хашеми издал еще один захлебывающийся вопль.

– Выключи фонарь, Исмаил, – попросил второй медик. – Ты что, хочешь, чтобы нас подстрелили?

Исмаил лениво подчинился. Снова оказавшись в темноте, он закурил сигарету, закашлялся и шумно харкнул, прочищая горло, отодвинул в сторону холщовый тент сбоку, чтобы посмотреть, где они.

– Еще несколько минут, да поможет нам Аллах. – Он нагнулся и потряс потерявшего сознание Хашеми за плечо, возвращая его из блаженного бесчувствия в ад яви. – Уже скоро, ваше превосходительство полковник. Погодите умирать, – угодливо сказал он. – Еще несколько минут, и вами займутся специалисты.

Они все подпрыгнули, когда колесо угодило в рытвину. Боль раскаленной волной прокатилась по Армстронгу. Почувствовав через минуту, что машина остановилась, он чуть не заплакал от облегчения. Какие-то люди откинули тент сзади и забрались внутрь. Грубые руки дернули его за ноги, укладывая на носилки, и привязали его к ним ремнями. Сквозь адский туман боли он видел, как носилки с Хашеми вытаскивают из машины в ночную тьму, потом его собственные носилки резко подняли, боль стала невыносимой, и он потерял сознание.

– Положите его вон там! – приказал Мзитрюк. Он показал на второй стол. Хашеми уже лежал на первом столе, тоже привязанный к носилкам. Мзитрюк не торопясь осмотрел раны Армстронга, потом – Хашеми; оба они все еще были без сознания. – Хорошо, – сказал он. – Жди меня наверху, Исмаил.

Исмаил стянул с рукава грязную повязку работника Красного Креста и швырнул ее в угол, где валялись остальные.

– Много наших людей стали мучениками в этом доме. Я сомневаюсь, чтобы кто-то выбрался.

– Значит, ты поступил мудро, не пойдя на эту встречу.

Исмаил протопал наверх и присоединился к своим друзьям, которые шумно поздравляли друг друга с успешным захватом вражеского командира и его цепного пса, иностранца. Все они были убежденными мусульманами-марксистами, преданными бойцами, среди них не было ни одного медика.

Мзитрюк подождал, пока останется один, потом достал небольшой перочинный нож и медленно и глубоко вонзил его в Хашеми. Ревущий вопль доставил ему удовольствие. Когда вопль затих, Мзитрюк поднял ведро ледяной воды и плеснул ее в лицо полковнику. Глаза открылись, и боль и ужас в них доставили ему еще большее удовольствие.

– Вы хотели видеть меня, полковник? Вы убили моего сына Федора. Я генерал Петр Олегович Мзитрюк. – Он снова воспользовался перочинным ножом. Лицо Хашеми исказила уродливая гримаса, он взвыл, закричал что-то, давясь словами, пытаясь освободиться от ремней, которыми был привязан к носилкам.

– Это за моего сына… и это за моего сына… и это за моего сына…

У Хашеми было сильное сердце, и он прожил еще несколько минут, умоляя о милосердии, умоляя о смерти, моля Бога Единого о смерти и отмщении.