— Те, кто твердолобо следуют догмам на каждом шагу, часто ломаются на полдороге.

— Однако убеждения являются чем-то непреклонным и постоянным по своей сути, — указал Хуайшань Хан.

— В моем понимании, убеждения — это сознание правильно выбранной цели, — возразил Чжилинь. — Отстаивая правое дело, не стоит пренебрегать разнообразными средствами. Напротив, постоянно придерживаясь догм, мы наверняка не сумели бы решить нашу главную задачу и защитить людей от нищеты, болезней и иностранной интервенции.

Хуайшань Хан допил остатки вина из бокала и попросил Дэвиса налить ему еще.

— Я начинаю чувствовать голод, — проворчал он.

— По крайней мере, в этом, — подхватил Чжилинь, — националист и коммунист могут сойтись.

Он снова поднялся на ноги и исчез в зарослях кустов. Как и в первый раз, он задержался ненадолго и возвратился, таща попавшегося в его самодельный силок зайца.

— Вот и ленч, — провозгласил он и стал свежевать зверька.

— Вот видите, мистер Дэвис, — обратился он к американцу, — земля должна кормить людей. Это всеобщий закон.

Тот смахнул хлебные крошки с брюк.

— Разве убийство — любое убийство — не запрещено Буддой?

Он раскрыл портсигар и достал из него сигарету. Хуайшань Хан последовал его примеру. Дэвис поднес ему спичку, затем прикурил сам.

— Я слышал, что монахи не копают землю даже лопатами, опасаясь убить какого-нибудь жука или червяка, — продолжал он, затягиваясь. — Это правда, Ши тон ши?

— Правда, — согласился Чжилинь, потроша зайца. — У каждого из нас свое, отличное от других, предназначение на земле, мистер Дэвис. Например, я, быть может, больше похож на лису, чем мне бы того хотелось. Однако, как следует изучив мир, вы обнаружите, что он, в лучшем случае, несовершенен. Надо научиться принимать его таким, каков он есть. Вы не согласны?

Не дожидаясь, пока его попросят, Хуайшань Хан развел огонь, предварительно расчистив кусочек земли. Вскоре оба китайца уже поджаривали зайца на сделанном на скорую руку вертеле. Капли жира, стекая в огонь, взрывались с треском и шипением. Восхитительный запах готовящегося мяса разливался в воздухе.

Дэвис не мог разделить с ними это удовольствие: он видел лишь перед собой тусклые, остекленевшие глаза зверька и потому предпочел ограничиться табаком.

Чжилинь и Хуайшань Хан, по-братски разделив нежное, сочное мясо, были, казалось, всецело поглощены трапезой. Во всяком случае, пока она не закончилась, они не проронили ни слова. Дэвис, также молчавший все это время, с изумлением увидел, что они уничтожили все подчистую. Даже внутренности и те были запечены в углях и съедены на закуску.

— Наверное, вас интересует, зачем я пригласил на нашу встречу Хуайшань Хана, — сказал наконец Дэвис, когда его спутники завершили свой обед.

Чжилинь промолчал в ответ. Он знал, что пустые слова являются признаком глупости.

— Мы, то есть он и я, хотели бы узнать, не захотите ли вы обдумать предложение... — Дэвис откашлялся, прочищая горло. Он пристально изучал сияющие носы собственных ботинок, — ...перейти, э-э-э... на нашу сторону.

Другой, “идеологически выдержанный” человек на его месте наверняка взорвался бы от возмущения, переполняемый праведным гневом. Чжилинь же просто внимательно посмотрел на собеседников, чувствуя, что здесь дело нечисто. В их тактике ощущалось едва заметное противоречие, и это настораживало его.

— Насколько я понимаю, — осторожно начал он, — говоря о “нашей” стороне, вы имеете в виду националистов?

— И американцев, которые поддерживают их.