Изменить размер шрифта - +

— Получается? — одними губами спросил Роман Лукич.

— Может быть.

— Не торопись.

Под навесом Паха уже клевал носом. Молодой продолжал трепаться, но слова стали вязкими. Жилистый всё ещё сидел прямо. Потом встал, потянулся и пошёл к берегу — отлить. Я сразу опустил руки и замер. Он прошёл в нескольких шагах от нас, даже не посмотрев. Постоял у воды, закурил, вернулся обратно. Походка у него была ровная. Значит, хреново. Не развезло.

Когда он сел, я снова начал работать кистями. Медленно. Терпеливо. До судороги в предплечьях. До липкой боли под кожей. Один раз показалось, что зря мучаюсь — верёвка только сильнее врезается, а толку ноль. Потом вдруг правая ладонь смогла провернуться самую малость иначе, чем раньше. Будто кость стала тоньше. Или кожа уже настолько содрана, что легче идёт. Противно, конечно, и больно. Но в моём положении это уже почти хорошая новость.

— Лукич, — шепнул я. — Кажется получается.

Он чуть повернул голову и тихо сказал:

— Только не спиши паря. Если развяжешься, полежи, отдохни. И ещё, Серёга. Если меня не получится развязать, не жди. Сам уходи.

— Ага, щас.

— Я серьёзно. Я своё уже пожил. А ты молодой, тебе ещё бегать и бегать.

— Не начинай, — буркнул я. — Не люблю такие разговоры.

— А я люблю? — ответил он. — Просто говорю, как есть.

— Как будет, так и будет.

— Ну, это уже лучше, — вздохнул старик.

Ночь окончательно опустилась на остров. Огонь под навесом стал ярче, а всё вокруг — чернее. Плеск воды, стрёкот, далёкие птичьи вскрики. И среди этого — чужие голоса, смех, звон бутылки о кружку. Мой остров, мой навес, моя лодка, мои запасы — и всё это заняли какие-то мрази, будто так и надо. От этой мысли во мне разгоралась злость.

Я снова и снова крутил кисти рук, терся об иву. Медленно. Ещё. Ещё. Чувствуя, как сдираю кожу, как течет кровь по запястьям. И в какой-то момент понял, что правая рука уже не просто трётся в петле, а реально гуляет чуть шире. Совсем ненамного. На полпальца, может. Ещё рывок, и вот кровавый кусок мяса, в который превратилась моя рука, на свободе. Сердце у меня стукнуло сильнее. Снаружи я никак этого не показал. Только тихо втянул воздух носом и прошептал, не поворачивая головы:

— Получилось.

Роман Лукич едва слышно ответил:

— Вот теперь, парень, и не вздумай сорваться раньше времени. Теперь самое трудное — дождаться момента.

Я осторожно подтянул освобождённую руку под себя и замер, пережидая боль. Она пришла сразу — резкая, злая, будто мне вместо кисти раскалённую железяку прилепили. Пальцы слушались плохо. Не рука, а чужой кусок мяса. Но шевелились. Значит, жить можно. Я несколько раз медленно сжал и разжал пальцы, разгоняя кровь. Потом совсем чуть-чуть подался боком к Роману Лукичу.

— Сейчас тебя попробую, — шепнул я.

— Не спеши, — так же тихо ответил он. — Этот глист смотрит.

Я посмотрел на навес. Точно. Паха и молодой уже лежали на траве, не подавая признаков разумной жизни, а жилистый сидел вполоборота к нам, курил и вроде бы лениво смотрел в темноту, но время от времени бросал взгляд в нашу сторону. Плохо. Если бы этот гад уснул, всё было бы куда проще.

Я осторожно придвинулся к старику и одной рукой нащупал узел. Верёвка на его руках и правда была завязана не так тщательно. Они его не боялись. Старик, мол, и так никуда не денется. Развязать было вполне возможно, если бы пальцы работали как надо. А они, сука, работали как после мясорубки.

Я ковырялся долго. Сначала вообще без толку. Узел был мокрый, затянутый, пальцы срывались.

Быстрый переход