|
«Не я выдал, я просто дорогу показал». «Не я стрелял, я только перевёл». «Не я сжёг, я просто приказ передал». А потом полдеревни в земле, и попробуй разберись, кто конкретно виноват.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Воевал?
Он помолчал, будто выбирая, сколько говорить.
— Воевал, — сказал наконец. — В Великую Отечественную. Сорок пятый застал. До самого конца дошёл. Потом ещё год служил, недобитков по лесам вылавливали. Мне семнадцати тогда было. Приписал себе год, боялся повоевать не успеть. Как и многие.
Под навесом снова захохотали. Паха что-то громко рассказывал про зону, молодой визжал от смеха. Некоторое время мы слушали, как под навесом трещит огонь и звякает посуда. Потом я спросил:
— Руки сильно пережали?
— Терпимо.
— Пошевелить можешь?
— Пальцами — да. Кистью — почти нет.
— Ноги?
— Тоже связаны, но не так туго. Они, видать, решили, что старик далеко не убежит.
Я ничего не ответил. Чего там старик, я и сам никуда не убегу, куда тут бежать? Вода кругом… Я снова попробовал верёвку. Медленно, без рывков, чтобы со стороны казалось, будто просто устраиваюсь поудобнее. Узел был не на самих кистях, а чуть выше, ближе к запястьям. Это плохо. Был бы на кистях — можно было бы попробовать сыграть руками, стянуть. А так захлёст широкий, с натягом.
Под ивой торчал обломанный сучок. Невысоко, примерно на уровне моего локтя, если чуть сдвинуться назад. Я осторожно пошевелился, делая вид, что пытаюсь устроить побитый бок поудобнее. Верёвка тут же впилась сильнее. Ладно. Не сейчас.
— Лукич, — тихо сказал я. — Видишь что-нибудь острое рядом?
Он чуть повернул голову, осмотрел землю.
— Слева от тебя корень торчит. Но до него руками не дотянешься. Сзади на иве кора содрана, там древесина жёсткая… если тереть долго, может, и возьмёт.
— Ясно.
Он помолчал, потом добавил:
— Только не сейчас. Тот с ружьём сюда поглядывает. Он не пьянеет почти.
Я и сам это видел. Молодой уже разогрелся, Паха тоже. Этих к утру можно будет в узел завязать, если повезёт, и они продолжат в том же духе. А вот жилистый — другой. Пил понемногу, закусывал, больше молчал. Такой, даже поддатый, не расслабляется. Только вот рассчитывать на то, что все кроме него перепьются и заснут — глупо. Бутылка водки у меня была всего одна…
— Самый опасный — этот, да? — спросил я старика, чтобы просто подтвердить свои мысли.
— С ружьём? — кивнул Роман Лукич. — Самый. Здоровый — мясо. Молодой — гнида трусливая. А этот думает. Таких я не люблю.
— Я тоже.
— Если что получиться, первым бей его.
— Да я бы с радостью. Только руки сперва отрастить надо новые.
Старик снова усмехнулся. Нормальный был дед. Крепкий.
Ночь медленно густела. Над водой легла та самая сырость, от которой летом вроде и не холодно, а всё равно пробирает. Комары после заката ожили с новой силой. Нам со стариком от них доставалось по полной. Бандиты тоже матерились, хлопали себя по шеям и ушам, но пить не переставали. Молодой уже сидел развалившись, босой, с закатанными штанами, и что-то увлечённо ковырял ножом в столешнице из моего лодочного паруса. Сука… Паха жрал уже вторую тушёнку прямо из банки, не стесняясь. Жилистый курил и иногда поглядывал на нас.
Я опустил голову, будто совсем скис, а сам продолжал считать. Их трое. Один с ружьём. У молодого нож. У Пахи, скорее всего, тоже. Лодка егеря стоит у берега носом к острову. Мотор, наверное, поднят, чтобы винт не задеть о меляк. |