|
— Что там? — спросил широкий.
— Водяра. И тушняк. Под деревом прикопал. Нормально устроился.
— Ну так выставляй, — сказал широкий. — Чего стоишь?
Я скрипнул зубами. Мои припасы. Те самые, что Ильич с Лёхой привезли. Всё, что я раскладывал по кучкам, пересчитывал, берег. Теперь эти твари хозяйничали у меня под навесом, как у себя дома.
Скоро запахло тушёнкой. Потом луком. Потом водкой. Молодой гоготнул:
— Серый-то, гляди, не бедствовал. Столичную заныкал.
— А ты думал, он тут на кувшинках жил? — отозвался широкий. — Если человек в норе сидит, это не значит, что он пустой.
Жилистый что-то буркнул, я не расслышал. Они расселись под навесом, как на пикнике. Наливали, закусывали, рылись в моих вещах. Потом они начали говорить уже тише, но на воде звук далеко летит. Отдельные слова доносились хорошо.
— … я тебе сразу говорил, где-то рядом он заныкался…
— … если бы старый сапог не цинканул, мы бы хрен его нашли…
Вот на этих словах у меня внутри что-то оборвалось. Старый сапог… так на зоне военных называют, реже — сотрудников милиции. Ильич! Не может быть… Военный. Старый. Я медленно повернул голову в сторону навеса, будто от этого мог лучше расслышать.
— … сам цинканул?
— … не, он аккуратно скинул, через людей… сам не светился… ссытся палкан с нами на прямую базарить, но жадный, долю хочет…
Дальше заглушил смех молодого.
У меня внутри стало пусто. Как будто душу вынули. Значит, Ильич. Сдал. Спокойный, взрослый, со связями. Если захотел — мог узнать про дело всё. Про то, сколько денег у ворья стырили. Его знакомый в больших чинах в милиции, через него и узнал. И хоть воры заяву по поводу кражи не писали конечно, но опера наверняка уже знают, про пропажу общака. Стукачей среди этой шушары много. Да и не знал кроме него с Лёхой никто про этот остров…
Я сидел и вспоминал, как он тогда смотрел мне в глаза и говорил: «Жди. Я вернусь с новостями». Вернулся. Только не так, как я думал.
Старик рядом тихо сказал:
— Кто-то знакомый заложил?
Я не ответил сразу.
— Похоже, да, — выдавил я из себя наконец. — А я ему когда-то жизнь спас…
Он помолчал, потом хрипло усмехнулся разбитым ртом.
— Люди хуже, чем зверье в лесу. За тридцать серебряников мать родную продадут. Привыкай паря.
Я кивнул. С этим было трудно спорить.
Под навесом тем временем уже хорошо разогрелись. Голоса стали громче. Молодой что-то рассказывал, ржал сам с со своих шуток. Широкий жрал, шумно чавкая. Жилистый пил меньше, слушал больше. Этот был самый опасный. Не потому, что с ружьём. А потому, что умный.
— Утром, — донеслось от него, — ещё раз его качнём. За ночь созреет. Если не поплывёт — деда при нем кончим, всё равно старого в живых оставлять нельзя. Серый щегол ещё, труп увидит, на коленях умолять будет его в живых оставить, и сам нам общак в зубах принесет.
— Да он и так, по-моему, уже сдулся, — сказал молодой.
— Не-а, — ответил широкий. — Этот ещё держится. Такие с виду помятые, а внутри упёртые. Его ломать надо по полной.
Я слушал это и окончательно понимал: до утра они меня не убьют. Но утром — запросто. И егерю тоже не жить. Пьяные, сытые, уверенные, что у них всё под контролем.
Я шевельнул связанными руками. Верёвка сидела плотно. На старике тоже. У него шансов почти не было. У меня, если честно, тоже. Но сидеть и ждать, пока они допьют мою водку, дожрут мои припасы, а потом начнут меня резать, я не собирался. |