|
Полно свидетелей.
Молодой презрительно скривился.
— Слышь, Паха, он нам сейчас за гаражи втирать будет.
Широкий даже не усмехнулся.
— Ты что, Серый, совсем поплыл? Какие ещё гаражи? Какие свидетели? Ты кому это грузишь? Нам? Мы не мусора, нам твои «все видели» до лампы. Понял?
Жилистый с ружьём кивнул.
— Не ходил сам — ну и что? Это вообще ничего не меняет. Ты мог в стороне стоять. Ждать. Тебе могли потом всё привезти. Даже удобнее так. Одни сделали, другой схоронил. А потом этот другой — хлоп, и исчез. Всё ровно. Иначе как объяснишь, что ты сразу после дела на лыжи встал, если не при делах?
Я почувствовал, как внутри холодеет. Вот оно. Они уже всё для себя решили. Не важно, был я там или нет. В их картине мира всё и так сходилось. Даже слишком хорошо.
— Да послушайте же вы, — сказал я. — Если бы мне что-то передали, я бы тут не сидел. Вы это сами понимаете. Я бы свалил. Далеко. А я в гараже прятался, потом на реку ушёл. С пустыми руками. Ушел потому, что меня менты в розыск объявили. Ориентировка в рюкзаке лежит, в кармане внутреннем, мне нет смысла звиздеть.
Широкий без замаха дал мне леща. Не сильно, но обидно, как хозяин собаке.
— Ты, Серый, одну вещь не врубаешь, — сказал он. — Не все, сразу в бега идут. Некоторые умнее. Приныкались. Пересидели. А когда всё улеглось, свалили. Да и то, что тебя мусора ищут, только против тебя говорит. Легавые почти никогда зря волну не гонят. Был бы ни при делах, да ещё и с алиби, от ментов бы не тарился.
Молодой закивал.
— Ага. Мы пробили за тебя, ты всегда был такой… с хитрецой. Не самый шумный. Не самый тупой. Такой как раз и мог.
Я смотрел на них и понимал, что всё хуже, чем казалось. Не просто нашли. Не просто приехали бить. Они приехали сюда уже с готовым ответом. Им нужен был не разговор, а подтверждение. Признание. Или место, где, по их мнению, закопано золото и деньги.
— Я Сяве отказал, — сказал я. — Ещё до дела. Он на меня за это зуб точил. Потому и перевёл стрелки. Что тут непонятного?
Жилистый пожал плечами.
— Всё понятно. Только это тебе не помогает.
— Почему?
— Потому что общак всё равно исчез, — сказал он. — И исчез он не в воздух. Значит, кто-то его поднял. А ты — самый ровный кандидат. Сам не светился. Потом слинял. Всё.
Я ещё хотел что-то сказать, но широкий шагнул и ударил меня в живот. На этот раз сильно. Я сложился пополам. Пока ловил воздух ртом, молодой двинул коленом в лицо. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло.
— Хватит уже, — услышал я будто издалека голос жилистого. — Не забивайте его сейчас. До утра пусть подумает, время есть.
Меня схватили под руки, оттащили к иве и швырнули рядом со стариком. Верёвку на запястьях затянули так, что сразу онемели пальцы. Потом ещё и ноги прихватили.
— Сиди, думай, — сказал широкий. — До утра. Может, поумнеешь. Утром ещё поговорим. Если не поумнеешь — начнём тебя разбирать по частям. Я это дело люблю.
Молодой захохотал.
— Ага. По суставчику. Чтоб память лучше работала.
Они ушли к навесу. А я остался сидеть под деревом, весь в крови, с ватной головой и мерзкой ясностью внутри. Старик рядом тяжело дышал. От него пахло потом, кровью и речной сыростью.
Некоторое время мы оба молчали. Потом я тихо спросил:
— Сильно тебя?
Он не сразу ответил.
— Нормально, — выдавил наконец. — Живой пока.
Из-под навеса донеслось грохот железа, потом радостный возглас молодого:
— Во! Глянь, Паха! Крысеныш то наш не пустой жил. |