— Хорошо, допустим, я все сделал. Крыша охвачена огнем и вот-вот рухнет на медведя. Ты спускаешься и присоединяешься ко мне. Что дальше?

— А дальше мы исчезаем, как призраки с первыми петухами.

— Но куда? Единственный выход в нижний город — через Павлиньи ворота. Нам ни в жизнь не унести отсюда ноги.

— На самом деле такая возможность у нас имеется. Мне на нее Сантиль указал, и вчера днем я все разведал. Как ты знаешь, городская стена тянется на юг и охватывает весь Крэндор. Но наверху, около юго-восточного угла, в стене есть дверь, которой давно никто не пользуется. Сантиль сказал, ее сделал какой-то король в далеком прошлом — несомненно, для каких-то своих гнусных целей. Вчера я поднялся на гору и обследовал дверь. Она вся заросла терновником и бурьяном, но заперта на засовы только изнутри. Думаю, к ней уже многие годы никто не прикасался. Я смазал засовы и удостоверился, что она свободно открывается. Мне пришлось пережить неприятную минуту, когда на обратном пути я встретил так называемого короля и генерала Зельду, шедших в том направлении, но они повернули назад вскоре после того, как я прошел мимо. Так или иначе, это наш лучший шанс, и им стоит воспользоваться. Если нам удастся беспрепятственно подняться по склону за Крюком, мы вполне сможем выйти через ту дверь и за два-три дня добраться до армии Сантиля. И уж поверь, я помчусь с такой скоростью, что никакая погоня меня не настигнет.

— Шанс весьма слабый, я бы сказал. Да и вся затея более чем рискованная. А если нас поймают…

— Если ты предпочитаешь в ней не участвовать, дорогой Молло, так прямо и скажи. Но ты совсем недавно говорил, что готов на все, только бы отомстить ортельгийцам. Что касается меня, я не затем берег свою шкуру целых пять лет, чтобы явиться в Беклу и не рискнуть головой. Сантилю нужно нанести ортельгийцам чувствительный удар, и я должен сделать все от меня зависящее.

— Ну ладно, допустим, я убил жриц — разве нам не лучше потом просто смешаться с толпой и притвориться, будто ведать ничего не ведаем? Опознать нас будет некому, а пожар ведь мог вспыхнуть и случайно — от искры, принесенной ветром.

— Ты, конечно, можешь попытаться, коли хочешь, но они неминуемо обнаружат, что пожар занялся не случайно, — мне ведь придется вскрыть кровлю, чтоб огонь хорошо разгорелся. Подозрение непременно падет на меня — думаешь, на тебя не падет? Ведь чем не мотив твоя сегодняшняя унизительная отставка? Ты уверен, что выдержишь многодневные допросы и сумеешь убедительно отвести от себя подозрения? Вдобавок, если медведь погибнет, ортельгийцы обезумеют от ярости. Не исключено, они станут жестоко пытать всех до единого делегатов, чтобы получить признание. Нет, взвесив все обстоятельства, я предпочитаю свою дверь.

— Пожалуй, ты прав. Ладно, если дело выгорит и мы доберемся до Эркетлиса…

— Уж за наградой он не постоит, как ты сам, безусловно, понимаешь. Ты получишь больше, несоизмеримо больше, чем имел бы на посту губернатора Кебина.

— Нисколько не сомневаюсь. Ну что ж, если до наступления темноты я не дам слабака или не отыщу еще какого-нибудь серьезного изъяна в твоем плане — я с тобой. Слава богу, ждать осталось недолго.

29. Праздник огня

Когда на террасы Леопардового холма спустились сумерки и летучие мыши запорхали на фоне зеленого неба на западе, исчерченного желтыми полосами, молодая луна, которая была видна всю вторую половину дня, засияла чуть ярче в своем движении к раннему закату — такая нежная, такая бледная, что почти эфемерная: слабый блик в воздушной высоте, подобный зыбкому отблеску на струистой воде над подводным камнем. Маленькой и бесконечно одинокой казалась она, несмотря на рассыпанные вокруг звезды; изящной и хрупкой, как зеленушка весной; беззащитной и уязвимой, как невинность ребенка, в одиночестве бредущего через маргаритковый луг.