— Я знаю, что многие из собравшихся здесь без колебаний признались бы в дружбе со мной, если бы не понимали, что этим мне не помочь. Но боюсь, многим из вас горько, а иным даже стыдно видеть меня, саркидского бана, приведенного на казнь как преступника и заговорщика. Вам я скажу: то, что кажется вам позорной смертью, я таковой не считаю. Ни Молло, уже принявший смерть, ни я, которому предстоит умереть, не нарушили ни одной клятвы, данной нашим врагам. Мы не солгали ни словом и не совершили измены. Убитый мной человек был солдатом, вооруженным и при исполнении служебных обязанностей. Худшее, что можно вменить нам в вину, — это нападение на бедную девушку, находившуюся здесь, о чьем тяжелом ранении я искренне сожалею, хотя и не моя рука нанесла удар. Но я должен сказать всем вам ясно и четко, что действия, предпринятые мной и Молло, были военными действиями против мятежников и разбойников: против жесткого, варварского, суеверного культа, во имя которого творились и творятся бесчисленные преступления.

— Тихо! — крикнул Кельдерек, перекрывая ропот и гул, прокатившийся по толпе. — Довольно об этом, господин Эллерот, иначе мне придется лишить вас слова.

— Что слова, что жизни лишать вы горазды, — ответил Эллерот. — Коли тебе интересно, медвежий маг, спроси жителей Гельта. Или тех спроси, кто помнит честного и порядочного человека Гел-Этлина и его солдат. А можешь далеко не ходить и спросить плотников, что строили виселицы для детей на склоне Крэндора. Они скажут тебе, с какой готовностью твои ортельгийцы убивают людей, хотя бы и детей малых. Тем не менее больше об этом я говорить не буду, ибо уже сказал на сей счет что хотел и слова мои были услышаны, а я перед смертью должен сказать еще одну вещь. Она касается только моего дома, моей семьи и древнего саркидского рода, главой которого я скоро перестану быть. Поэтому говорить я буду на своем родном наречии — но недолго, не беспокойтесь. Тех, кто не понимает моего языка, я прошу проявить терпение. Тех, кто меня поймет, я прошу о помощи. Сколь ни мала такая вероятность, но вдруг где-нибудь, как-нибудь одному из вас выпадет случай помочь мне после моей смерти и утешить горе, чернее которого никогда еще не омрачало отцовского сердца и не повергало в скорбь старинное благородное семейство. Многим из вас приведется услышать погребальную песнь под названием «Слезы Саркида». Тогда вы и рассудите, не по мне ли проливаются они, как в давнем прошлом проливались по владыке Депариоту.

Когда Эллерот заговорил на йельдашейском, Кельдерек спросил себя, многие ли из присутствующих его понимают. Зря он разрешил ему обратиться к толпе. Однако в Бекле право последнего слова всегда давалось аристократам, приговоренным к смерти, и отказать в нем Эллероту означало бы изрядно подпортить впечатление от милосердной казни. «Как бы я ни обставил дело, — с горечью подумал Кельдерек, — Эллерот со своим самообладанием и аристократической уверенностью в себе в любом случае вызвал бы всеобщее восхищение и сумел бы выставить ортельгийцев жестокими дикарями».

Внезапно его внимание привлекли новые интонации в голосе Эллерота. Подняв глаза, он поразился перемене, происшедшей в облике этого гордого, изнуренного человека. Подавшись вперед и с мольбой переводя взгляд с одного лица на другое, Эллерот говорил страстным, настойчивым тоном. Изумленный Кельдерек заметил слезы у него в глазах. Бан Саркида плакал — но явно не о своей печальной участи, ибо в толпе там и сям раздавались приглушенные голоса, произносящие слова сочувствия и поддержки. Кельдерек нахмурился, призывая на помощь все свои скудные познания в йельдашейском.

«…такие же страдания, какие терпят многие простые люди… — разобрал он, но следующих нескольких фраз не понял, как ни старался. — …Жестокость к невинным и беспомощным… долгие бесплодные поиски… спустя время он осознал… наследник великого рода… — а потом, с подавленным рыданием: — …гнусная, позорная ортельгийская работорговля».