Пологий склон был усеян могильными холмиками, а поодаль темнел высокий курган, на котором росло два-три молодых деревца. У обочины дороги лежал плоский прямоугольный камень с грубо вырезанной на нем эмблемой в виде сокола и несколькими письменными символами. Один из них, часто встречавшийся в табличках с надписями на улицах и площадях Беклы, означал «на этом месте». Отовсюду, то нарастая, то ослабевая, подобно волнам, наплывал призрачный шум сражения, напоминающий звуки дневной жизни не больше, чем туманный рассвет напоминает ясный полдень. Яростные вопли, стоны умирающих, истошные команды, рыдания, мольбы о пощаде, звон мечей, топот ног — все смутное, неясное, слаборазличимое, как ощущения от ползающих по лицу мух, которые испытывает раненый человек, беспомощно лежащий в луже собственной крови. Схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, Кельдерек заорал дурным голосом: протяжные дикие крики, похожие на рев идиота, но вполне достаточные для общения с мертвецами; нечленораздельные слова, но вполне достаточные для того, чтобы выразить безумный страх и отчаяние. Истерзанный, истощенный, сокрушенный и отторгнутый от привычной реальности, он был подобен древесному листу, сорванному с родной ветки осенним ветром и несомому сквозь воющий бурный воздух в сырую тьму внизу.

Скуля и лепеча, он повалился наземь и почувствовал, как трещат и ломаются под ним грудные кости какого-то непогребенного скелета. В белом свете луны он пополз на четвереньках через могилы, через груды ржавого оружия, через дощатое колесо, накрывающее останки бедняги, который годы назад забрался под него в тщетной попытке спрятаться. Листья папоротника у него во рту превратились в червей, песок в глазах стал смрадным прахом. Он познал бесконечное страдание, когда сгнил и истлел, как все полегшие здесь солдаты, и распался на мельчайшие частицы, что повисли в воздухе среди великого множества призрачных голосов, которые накатывали волнами, снова и снова разбиваясь о берег пустынного бранного поля, где неприкаянные души убиенных изливали на него боль и злобу многократ яростнее и страшнее, чем на любого из тех, кто когда-либо забредал сюда, не предупрежденный о том, что место это следует обходить далеко стороной.

Кто в силах описать страдания, достигшие последнего предела? Или невыносимую картину мира, сотворенного единственно для жестоких мучений и страха: страдания полураздавленного жука, приклеенного к земле собственными внутренностями; или слабо бьющейся на песке рыбы, раздираемой клювом и когтями голодной чайки; или умирающей обезьяны, облепленной личинками паразитов; или молодого солдата с выпущенными кишками, визжащего на руках товарищей; или малого ребенка, который горько плачет в одиночестве, на всю жизнь раненный предательством тех, кто в своем эгоизме отрекся от него? Спаси нас, Господи! Даруй нам лишь возможность видеть солнце да есть скудный хлеб насущный до скончания наших дней, и мы не попросим ни о чем больше. А когда змея на наших глазах пожирает выпавшего из гнезда птенчика, мы благодарим Тебя за милосердно ниспосланное нам благо безразличия.

В сером свете утренней зари Кельдерек поднялся с земли новым человеком, рожденным из глубокого горя: без памяти, без цели и смысла жизни, неспособным отличить день от ночи и друга от врага. На гребне горы перед ним, полупрозрачная, как радуга, стояла боевым строем бекланская армия: мечи, щиты и топоры, знамена с соколом, длинные йельдашейские копья, цветастые дильгайские наряды. И Кельдерек блаженно улыбнулся, как несмышленый младенец, который по пробуждении видит возле своей кроватки повстанцев и мятежников, пришедших убить и его вослед за всеми прочими обитателями дома. Но пока он смотрел, видение потускнело, поблекло и исчезло, точно брошенная в огонь картина, и сверкающие доспехи превратились в блики первых солнечных лучей на камнях и кустах. Тогда Кельдерек побрел прочь в поисках солдат, на ходу срывая яркие цветы, привлекающие взор, жуя листья и траву, перевязывая длинный глубокий порез на предплечье полосой, оторванной от грязной истрепанной рубахи.