Ворота открылись, солдаты зашагали вперед, и вместе с ними Кельдерек вышел на яркий солнечный свет, бьющий прямо в глаза. На миг ослепленный, он споткнулся, и сильная рука капитана тотчас подхватила его под мышку, поддерживая и толкая.

— Остановишься — мечом проткну.

Разноцветные пятна, плававшие перед глазами, медленно растаяли и исчезли. Кельдерек увидел землю под ногами и осознал, что идет неверной поступью, сгорбившись, вытянув вперед шею и потупив взор, точно нищий старик с клюкой. Он расправил плечи, огляделся по сторонам — и от неожиданности встал как вкопанный и вскинул к лицу руку, словно защищаясь от удара.

— Шагай давай, черт тебя побери!

Площадь была битком забита: мужчины, женщины, дети толпились по обеим сторонам дороги, теснились у окон, облепляли крыши. Ни голоса, ни шепота, ни звука не раздавалось вокруг. Все молча смотрели на него, только на него одного, шагающего между колоннами солдат через площадь. Некоторые мужчины злобно хмурились и потрясали кулаками, но никто не произносил ни слова. Молодая женщина во вдовьем трауре стояла со скрещенными на груди руками, не вытирая слез, ручьями стекающих по щекам, а рядом с ней приподнималась на цыпочки и вытягивала шею ветхая старуха с судорожно дергающимися запавшими губами. Кельдерек на мгновение встретил прямой серьезный взгляд малолетнего мальчонки. Люди раскачивались, как трава, двигая туда-сюда головами, чтобы не потерять его из виду. Тишина висела такая, что у Кельдерека возникло странное впечатление, будто все эти люди находятся очень, очень далеко и голоса их не достигают пустынного затерянного места, где он идет между солдатами, слыша лишь хруст песка под мерно ступающими ногами.

Они покинули площадь и двинулись по узкой, мощенной булыжником улице, где шаги отражались от стен дробным эхом. Кельдерек старался смотреть только прямо перед собой, но все равно ощущал тяжелую тишину и пристальные взгляды неким подобием занесенного над ним меча. Он случайно встретился глазами с женщиной, которая быстро осенила себя знаком против нечисти, и снова опустил голову, точно забитый раб, съежившийся в ожидании удара. Он осознал, что дышит часто и невольно ускоряет шаг, уже почти бежит. Потом вдруг увидел себя со стороны, глазами толпы: изможденный, жалкий, презренный человечишка, торопливо ковыляющий перед капитаном, словно преследуемый охотниками зверь.

Улица привела на рыночную площадь, и здесь тоже со всех сторон смотрели бессчетные лица и стояла страшная тишина. Ни одна женщина не торговалась, ни один продавец не зазывал к своему прилавку. Когда они приблизились к фонтану (в Кебине было полно фонтанов), струя дрогнула, опала и иссякла. Кельдерек задался вопросом, кто же так точно рассчитал время и перекрыл ли он фонтан по собственной воле или по чьему-то распоряжению. Потом стал гадать, сколько еще осталось до восточных ворот, что будет, когда они наконец дойдут до них, и какие приказы отдаст капитан. На щеке солдата, шагавшего рядом с ним, белел длинный шрам, и Кельдерек подумал: «Если я наступлю вон на тот камень правой ногой, значит он получил шрам в бою. А если левой — значит в пьяной драке».

Однако никакие посторонние мысли не помогали отвлечься от ужаса, который внушало гробовое молчание людей и полные ненависти взгляды. Если Кельдереку не мерещилось со страху, в толпе нарастало напряжение, напоминающее предгрозовое. «Нам надо добраться до ворот, — пробормотал он. — Любой ценой, владыка Шардик, нам надо добраться дотуда, пока не грянула гроза».

Прямо перед лицом Кельдерека кружился рой мух, вспугнутых с кучи потрохов, лежавшей посреди дороги. На память пришли мухи гилон с прозрачным тельцем, тучами висевшие в тростниковых зарослях по берегам Тельтеарны. «Я превратился в муху гилон… их взгляды проходят сквозь меня… пронизывают насквозь… и встречаются со взглядами, смотрящими сквозь меня с другой стороны.