|
Услышав, он стоит в остолбенении, изо всех сил убеждая себя, что такого просто быть не может, стараясь найти основания, чтобы усомниться в достоверности новости или по крайней мере в правильности своего умозаключения о пагубных последствиях события для него самого. Но самый факт, что слова предназначались не ему и к нему никак не относились, лишь укрепляет в нем наихудшие опасения. Несмотря на отчаянные ухищрения ума, он ясно понимает, что услышанное наверняка правда. Однако остается слабая вероятность, что все-таки это неправда. И вот он оказывается в положении проигрывающего шахматиста, который не допускает мысли о поражении и по-прежнему напряженно изучает позицию на доске в поисках хоть малейшего шанса на спасение. Так Кельдерек снова и снова прокручивал в уме слова, сказанные Эллеротом. Если Шардик умирает… но ведь Шардик не может умереть! Если Шардик умирает… если Шардик умирает, зачем ему, Кельдереку, жить дальше? Почему солнце все еще светит? Каков теперь замысел божий? Погруженный в глубокое сосредоточенное размышление — благо внимание стражников наконец отвлеклось от него, — Кельдерек неподвижно смотрел в голую стену, как если бы видел в ней подобие бескрайней, непостижимой пустоты, простершейся между полюсами мира.
Сын и наследник Эллерота оказался в руках незаконного работорговца? Да, такое очень даже возможно — уж кому, как не Кельдереку, это знать? Он не раз слышал о подобных деятелях — получал многочисленные жалобы на их бесчинства в отдаленных провинциях Бекланской империи. Он прекрасно знает, что в ортельгийских владениях многих людей забирают в рабство незаконно и отводят не на невольничий рынок Беклы, а на север через Тонильду и Кебин или на запад через Палтеш, чтобы продать в Катрии или Терекенальте. Хотя за подобные правонарушения предусматриваются строгие наказания, вероятность поимки незаконного работорговца остается ничтожной, пока продолжается война. Но чтобы этот Геншед, кто бы он ни был, захватил сына и наследника саркидского бана! Ясное дело, он потребует выкуп, как только доставит мальчика в целости и сохранности в Терекенальт. Однако с чего вдруг Эллерот, переживающий такое горе и имеющий полное основание обвинить в своем несчастье ненавистного короля-жреца Беклы, решил его пощадить? Кельдерек поломал голову над этим вопросом, но ответа так и не придумал. Потом мысли его вернулись к Шардику, а еще немного погодя он вообще перестал думать и задремал, слыша не столько гневный гул толпы, сколько стук капель, падающих в бочку под окном. Начальник стражи вернулся в сопровождении дородного чернобородого офицера, в полных доспехах и шлеме, который уставился на Кельдерека, раздраженно похлопывая себя по ляжке ножнами с мечом. — Этот, что ли? Начальник стражи кивнул. — Ты, давай живо за мной, бога ради, пока мы еще умудряемся хоть как-то сдерживать людей. Не знаю, как тебе, а мне хочется пожить еще немного. На вот мешок, там башмаки и еды на два дня — так бан распорядился. Башмаки потом наденешь. Кельдерек проследовал за ним по коридору и через двор к сторожке привратника. Под аркой за закрытыми воротами стояли в две колонны человек двадцать солдат. Офицер поставил Кельдерека в самую середину между ними, сам встал прямо за ним, крепко взял за плечо и проговорил в ухо: — Теперь делай все в точности, как я скажу, иначе у тебя не будет и возможности пожалеть о своем ослушании. Ты пройдешь через этот чертов город к восточным воротам: если ты до них не дойдешь, то и я не дойду, а значит, ты должен дойти, чего бы ни стоило. Сейчас народ немного угомонился, поскольку им сказали, что такова воля бана, но, стоит тебе дать хоть малейший повод, нам всем крышка. Они шибко не любят работорговцев и детоубийц, знаешь ли. Не говори ни слова, не размахивай своими чертовыми руками, вообще ничего не делай, а главное, шагай не останавливаясь, понял? Приготовиться! — крикнул он тризату, стоявшему впереди. |
