42. Дорога в Зерай

Кельдерек не знал, куда ведет тропа, не понимал даже, ведет ли она по-прежнему на восток, ибо теперь они с тугиндой шли сумрачным лесом, под плотным пологом ветвей. Несколько раз у него возникало искушение вообще свернуть с еле заметной тропки, спуститься по склону, найти ручей и просто следовать вдоль него — старый охотничий прием, позволяющий рано или поздно выйти к какому-нибудь жилищу или деревне, хотя порой с превеликими трудностями. Однако тугинде, видел он, такое испытание не по силам. С момента, как они продолжили путь, женщина почти не говорила и шагала — во всяком случае, так казалось — с подавленным видом человека, идущего туда, куда идти совсем не хочется. Никогда еще Кельдерек не видел ее такой подавленной. Даже памятной ночью на Гельтском тракте, вспомнил он, тугинда со связанными за спиной руками ступала твердо и размеренно, словно нисколько не обескураженная своим позорным арестом. Тогда она всецело положилась на бога, подумал Кельдерек. Она знала, что бог может позволить себе подождать, а значит, и она может. Еще прежде, чем он заключил Шардика в клетку ценой жизни Ранзеи, тугинда знала наверное, что в свое время по зову свыше она вновь последует за Силой Божьей. И время это настало, когда Шардик вернул себе свободу, отнятую у него Кельдереком. Чего она не предвидела, так это Урту — страшное место, уготованное для кровожадного ортельгийского бога-зверя, во имя которого творились…

Не в силах долее выносить эти мучительные мысли, Кельдерек резко вскинул голову, ударил себя по лбу кулаком и яростно хлестнул палкой по кустам. Тугинда словно не заметила внезапной вспышки неистовства и продолжала медленно шагать вперед, уперев взор в землю.

— В Бекле мне часто казалось, — нарушил молчание Кельдерек, — что владыка Шардик вот-вот откроет мне какую-то великую тайну — тайну, постигнув которую люди наконец узнают, для чего живут на земле, как защитить свое будущее и оградить себя от всякой опасности. Тогда мы выйдем из тьмы невежества и станем истинными слугами божьими, ясно понимающими, для какой жизни он предназначил нас. Но я так и не получил откровения, как ни старался.

— Дверь была заперта, — бесстрастно обронила тугинда.

— Я-то ее и запер, — горестно вздохнул Кельдерек и вновь погрузился в молчание.

Ближе к вечеру они наконец вышли из леса и приблизились к убогому поселению из трех-четырех хижин, расположенному близ ручья. Двое мужиков, не понявших ни слова из сказанного Кельдереком и угрюмо разговаривавших между собой на незнакомом наречии, которое он слышал впервые, обыскали его с головы до ног, но не нашли чего взять. Они хотели обыскать и тугинду, но Кельдерек схватил одного из них за плечо и отшвырнул в сторону. Мужики, очевидно, рассудили, что ради призрачного шанса на поживу лезть в драку не стоит, ибо отступили назад, разразившись бранью, и знаками велели убираться вон. Однако не успели они с тугиндой отойти на расстояние брошенного камня, как их бегом нагнала оборванная костлявая старуха, протянула ломтик черствого хлеба и, обнажив в улыбке черные зубы, показала рукой в сторону хижин. Тугинда ответно улыбнулась, без тени страха принимая приглашение, и Кельдерек, безучастный к своей судьбе, не стал возражать. Сердито ворча на двух мужиков, стоявших поодаль, старуха усадила гостей на лавку у хижины и принесла каждому по миске жидкой похлебки с какими-то безвкусными серыми кореньями, распадавшимися во рту на волокнистые клочья. Подошли еще две женщины и несколько рахитичных ребятишек со вздутыми животами — они молча глазели на пришлецов, слишком слабые, чтобы шуметь и возиться, как положено детям. После еды тугинда серьезно поблагодарила женщин по-ортельгийски и поцеловала каждой грязную руку. Кельдерек, как и накануне вечером, сидел в глубоком раздумье, смутно сознавая, что дети учат тугинду какой-то игре в камешки.