Проснувшись среди ночи, он вышел наружу и увидел другого мужчину, сидевшего с поджатыми ногами у низкого костра. Довольно долго Кельдерек сидел рядом, не произнося ни слова, но в конце концов показал рукой в сторону ручья и спросил: «Зерай?» Мужчина кивнул, вороша веткой угли, потом ткнул пальцем в него и повторил: «Зерай?», а когда Кельдерек в свою очередь кивнул — коротко хохотнул и с нарочито испуганным видом оглянулся, изображая человека, убегающего от преследователей. Кельдерек пожал плечами, и больше они не разговаривали, так и сидели у костра в молчании до самого рассвета.

Тропы рядом с ручьем не было, и они с тугиндой следовали вдоль русла, с трудом пробираясь через густые лесные заросли. Вытекая из леса, ручей сбегал каскадом по крутому скалистому склону. Кельдерек остановился на краю откоса и обвел взглядом равнину внизу. Примерно в лиге слева тянулась на восток горная гряда. Скользнув по ней глазами, он различил далеко на востоке тонкую серебряную полоску, тускло поблескивающую в солнечных лучах, и показал рукой:

— Должно быть, это Тельтеарна, сайет.

Тугинда кивнула, и чуть погодя Кельдерек добавил:

— Вряд ли владыка Шардик сумеет до нее добраться. Если мы его не отыщем, когда доберемся до реки, то никогда уже не узнаем, что с ним сталось.

— Мы найдем владыку Шардика — либо ты, либо я, — ответила тугинда. — Мне был сон.

Несколько мгновений она напряженно всматривалась в юго-восточный горизонт, а потом первая двинулась вниз по склону, петляя между валунами.

— И что же вы видели, сайет? — спросил Кельдерек, когда они остановились передохнуть.

— Да ничего. Думала, может, хоть дым Зерая разгляжу вдали, но, разумеется, с такого расстояния ничего не увидишь.

Действительно она не поняла вопроса или просто притворилась, сказать было трудно, и Кельдерек решил больше про Шардика не спрашивать.

У подножия склона простиралась широкая топь, и они измазались в грязи по колено, пока пробирались вдоль ручья между мочажин и тростниковых зарослей. Кельдерек принялся воображать, будто он, как герой какой-нибудь старой сказки, заколдован и постепенно, день за днем, превращается из человека в животное. Начались изменения сразу после переправы через Врако и незаметно происходили и сейчас, когда он брел, словно дикий зверь, через суровый край, где оказался не по своему желанию и где у людей нет имен, а у селений — названий. Он мало-помалу терял дар речи и уже мог часами не только молчать, но и вообще ни о чем не думать: человеческое сознание в нем сузилось до крохотной точки, как кошачий зрачок на ярком солнечном свету, а жизнь его, продолжавшаяся по чужой воле, стала просто бессмысленным существованием в ожидании смерти. Человеческого стыда и раскаяния он теперь почти не испытывал, зато остро чувствовал все больные места на теле под задубевшей от пота одеждой.

Через несколько часов топь кончилась, и они наконец вышли к проселочной тропе, а потом и к деревне — единственной, попавшейся Кельдереку на пути к востоку от Врако и самой нищей и захудалой из всех когда-либо виденных. Они отдыхали на подходе к ней, когда мимо прошагал мужчина с вязанкой хвороста. Оставив тугинду сидеть на обочине, Кельдерек поспешил за ним и, догнав, спросил дорогу в Зерай. Мужчина указал на юго-восток и ответил на бекланском:

— Полдня пути, до темноты не успеете. — Потом бросил взгляд на тугинду и проговорил приглушенным голосом: — Бедная женщина… ну куда ей такой в Зерай тащиться! — Должно быть, Кельдерек посуровел лицом, ибо мужчина торопливо добавил: — Не мое дело, конечно… просто она выглядит неважно, вот и все.