— Но это солдаты, верно?

— Похоже… или охотничий отряд.

— В пустыне-то? Гляньте, они копать начали. А вон у них две здоровенные кувалды. Значит, сначала они утопят столбы в землю достаточно глубоко, чтобы до верхушек можно было достать, а потом заколотят еще глубже.

— Для хижины-то?

— Давайте посмотрим, что будет дальше. Может быть…

Кельдерек не договорил, поскольку Мелатиса быстро схватила его за локоть и потянула прочь от парапета.

— Что случилось?

Она понизила голос:

— Возможно, ничего. Просто там на дороге мужик стоит и наблюдает за нами — один из ваших вчерашних друзей, полагаю. Давайте-ка спустимся вниз — на случай, если ему взбредет в голову вломиться в дом. Да и вообще, чем меньше внимания мы будем привлекать, тем лучше. «С глаз долой, из памяти вон» — полезное правило здесь, в Зерае.

Кельдерек помог Мелатисе слезть с крыши, а потом закрыл и заложил засовами ставни наружных окон, взял тяжелое копье Анкрея и вышел во двор. Он постоял там, напрягая слух, но ничего подозрительного не услышал и немного погодя вернулся в дом. Тугинда не спала, и Кельдерек сел в изножье кровати и стал слушать, как они с Мелатисой вспоминают былые дни на Квизо. Один раз тугинда заговорила о Гед-ла-Дане; Мелатиса явно понимала все слова и выражения, в которых жрица описывала безуспешные попытки генерала высадиться на остров, но для Кельдерека их значение осталось загадкой.

«Да и ни к чему мне понимать этот птичий язык, — подумал он. — Мелатиса сказала, что никогда не вернется на Квизо, а мне уж точно назад дороги нет». Магия, мистика, исполнение пророчеств и поиски иных смыслов сверх обыденных — он ничего не извлек из них, если не считать горького жизненного опыта. Но хотя сам Кельдерек не питал никаких иллюзий, Мелатиса, похоже, еще не распрощалась с ними окончательно. Вдобавок представлялось очевидным, что тугинда считает ее исцеленной или искупленной (что бы ни значили эти слова), а его — нет. «Это потому, что Мелатиса попросила у нее прощения, — подумал он. — Почему же я не смог попросить?»

Близились сумерки. По-прежнему глубоко погруженный в свои мысли, Кельдерек оставил женщин наедине и вышел во двор ждать Анкрея.

Привалившись плечом к запертым воротам, он прислушивался, не раздадутся ли на дороге шаги, и размышлял, не стоит ли опять забраться на крышу, когда вдруг заметил Мелатису в дверях дома. Пламенный вечерний свет обливал ее с головы до ног, и свободно ниспадающие волосы за спиной казались тенью, гладкой и сияющей, как округлый склон волны. Бывает, человек остановится полюбоваться радугой и идет себе дальше, а потом оборачивается взглянуть еще разок и вновь замирает от восхищения, потрясенный невероятным великолепием, как будто никогда в жизни не видел ничего подобного, — примерно такие же чувства испытал сейчас Кельдерек при виде Мелатисы. Прикованная к месту его пристальным взглядом и словно разглядев в его глазах отблеск собственной красоты, девушка стояла совершенно неподвижно и едва заметно улыбалась, как бы давая понять, что готова стоять так столько времени, сколько он пожелает.

— Не двигайтесь, — промолвил Кельдерек тоном одновременно просительным и повелительным, и Мелатиса не выказала ни смущения, ни замешательства, но держалась с непринужденным, веселым и скромным достоинством, с каким держатся танцовщицы.

Неожиданно Кельдереку явилось видение, подобное тому, которое посетило его в зале Королевского дома в Бекле перед тем, как солдаты привели Эллерота, и в котором Шардик предстал в образе одновременно медведя и далекой горы, — только на сей раз он увидел Мелатису в образе зоана на берегу Ортельги, с низко нависающими над водой ветвями.