Взъерошенный грязный зверь страшно отощал. Шкура напоминала плохо натянутую палатку, висящую нелепыми складками на каркасе костей. В неуверенных движениях чувствовалась тряская слабость, как у дряхлого нищего, изнуренного тяжелой болезнью и жестоким равнодушием окружающих. Полузажившая рана на спине была покрыта огромной красновато-коричневой коростой — она треснула поперек, и трещина открывалась и закрывалась при каждом движении головы. Гнойная рана на шее, воспаленная и разодранная когтями, судя по всему, нестерпимо зудела. Медведь, пока пил, сначала злобно и подозрительно водил по сторонам налитыми кровью глазами, будто выискивая, кому бы отомстить за свои нестерпимые страдания, но потом уронил голову в воду, словно у него не хватало сил ее удерживать.

Наконец он неуклюже поднялся на лапы, повел мутным взглядом туда-сюда и несколько мгновений неподвижно смотрел прямо на огромный клубок спутанных корней, среди которых прятался Кельдерек. Похоже, однако, медведь ничего не увидел, и Кельдерек, наблюдая за ним сквозь узкую щель, подобную бойнице, исполнился уверенности, что Шардик полагается не столько на зрение, сколько на слух и нюх. Хотя близкого присутствия Кельдерека зверь не почуял, казалось, его встревожило что-то другое: какие-то звуки или запахи, доносившиеся из леса. Впрочем, если и встревожило, то недостаточно сильно, чтобы обратить в бегство. Пару минут он стоял на отмели, время от времени окуная голову в воду — с целью промыть и охладить рану на шее, как теперь догадался Кельдерек, — а потом неожиданно побрел из заводи на глубину по направлению к скале, торчащей из реки неподалеку от берега. Кельдерек с недоумением наблюдал за ним: вот под водой скрылась косматая грудь, широкая, как дверь, потом плечи, и наконец медведь поплыл, хотя и с видимым трудом. Достигнув скалы, он взобрался на широкий уступ и сел там, уставившись на далекий восточный берег. А немного погодя дважды подался вперед, будто собираясь нырнуть в поток, но оба раза резко остановился. Потом, казалось, им овладела апатия. Уныло почесываясь, он улегся на брюхо, точно старый полуслепой пес, и накрыл морду передними лапами. Кельдерек вспомнил слова тугинды: «Владыка Шардик попытается вернуться в свои родные места. Он направляется к Тельтеарне и переплывет через нее, коли сумеет». Если медведи умели плакать, значит Шардик сейчас плакал.

Когда видишь, как иссякает могучая сила, как свирепость становится беспомощной, а воля и превосходство чахнут от боли, точно цветы в засуху, испытываешь не только естественную жалость, но и равно естественные отвращение и презрение. Мы вполне искренне скорбим о нашем умирающем капитане, но тем не менее нам нужно поскорее покинуть тонущий корабль, охваченный огнем, пока смертный холод не сковал нас самих. Несмотря на все прошлые заслуги этого человека, правильнее будет оставить его здесь, не пытаясь спасти, ибо нам еще жить — в счастье и благоденствии, коли получится, — а он (если отмести все прочие соображения) уже не имеет никакого отношения к нам и нашему будущему. Как странно, что доныне никто не осознавал: в конце концов, он никогда не был особо умным, особо храбрым, особо честным, особо порядочным.

Перед внутренним взором Кельдерека вновь возникла Мелатиса, стоящая в закатном свете; некогда недоступная красавица, всего два дня назад обнимавшая его и со слезами говорившая, что любит, а потом с веселой отвагой пренебрегшая опасностями и угрозами, среди которых он противно своей воле оставил ее выживать как сумеет. В душе Кельдерека вскипела ненависть к шелудивому немощному зверю на скале, источнику и живому воплощению суеверия, превратившему Мелатису в шлюху, а Бель-ка-Тразета в жалкого беглеца, доведшему тугинду почти до смерти и теперь стоявшему между ним и любимой женщиной.