— А что, если переправиться через реку? — спросил Кельдерек, но старейшина снова покачал головой:

— Пустынные края… ограбят и убьют… — Внезапно он вскинул взгляд, проницательный и ясный, словно вышедшая из-за облаков луна. — Коли мы начнем переправлять людей через реку, об этом мигом прознают в Зерае. — И выплеснул на грязный пол винный осадок из своей кружки.

Только перед самым рассветом, когда Кельдерек лежал без сна (и чесался так же энергично, как старейшина), в голову бывшему охотнику пришел отчаянный план. Если он хочет, чтобы Мелатиса принадлежала ему одному, Шардик должен умереть. Если он станет просто ждать, когда Шардик умрет сам, Мелатиса может погибнуть. Нужно, чтобы известие о смерти медведя дошло до Зерая, но никто не должен знать, что он стал жертвой убийства. Кельдерек посвятит в свои намерения одного лишь верховного старейшину, обязав хранить все в тайне и потребовав в качестве награды — по предъявлении доказательств успеха — предоставить сопровождение до Линшо для него, двух женщин и слуги вкупе с любой денежной помощью, какая им понадобится, чтобы заплатить сторожам прохода.

Несколькими часами позже, все еще обдумывая свой план, Кельдерек незаметно покинул деревню и двинулся на север вдоль берега. Следы Шардика в лесу придется искать без проводника. Убить медведя (если такое вообще возможно) — дело в высшей степени трудное и сопряженное со смертельной опасностью; за него нельзя браться, не обследовав предварительно окраину леса и места, где зверь часто бывал, когда бродил в окрестностях деревни. Достигнув первого затона между холмообразными мысами, Кельдерек принялся внимательно высматривать вокруг отпечатки лап, помет и прочие признаки присутствия Шардика.

Не сказать, чтобы в ходе своих одиноких блужданий он хоть на миг забыл о страхе и дурных предчувствиях, угнетавших все сильнее с каждым часом: первый рисовал воображению его изуродованное окровавленное тело, изодранное медвежьими когтями; вторые ничего не являли внутреннему взору, а просто клубились подобием тумана на краю сознания, вызывая тревогу и неуверенность. Подобно тому как вор или беглый преступник, вынужденный пройти мимо сторожевой башни или караульного дома, невольно косится с опаской, хотя часовых нигде не видать, — так же и Кельдерек при всем старании не мог избавиться от чувства, что за ним пристально наблюдают из некой запредельной области, для него непостижимой.

Сила Шардика убывала, таяла, иссякала. Его смерть была предуготована, предначертана богом. Так почему бы жрецу Шардика не ускорить неизбежное? И все же приблизиться к медведю со злым намерением, с умыслом убийства… Кельдерек вспомнил обо всех, кто так делал: о Бель-ка-Тразете, Гел-Этлине и Молло, о сторожах Уртских избоин. Вспомнил и о Гед-ла-Дане, высокомерно решившем подчинить Квизо своей воле. А потом, когда он совсем уже собрался повернуть назад, отказаться от задуманного, он вдруг опять словно въявь увидел прямо перед собой заплаканное лицо Мелатисы в полумраке и ощутил тело девушки, тесно прижавшееся к нему, — беззащитное, уязвимое тело, которое осталось в Зерае, точно овца, брошенная пастухом на дикой горе. Нет, он готов посмотреть в глаза любой опасности, земной или потусторонней, только бы успеть вернуться вовремя, чтобы вызволить Мелатису из опасности и убедить, что на свете нет ничего важнее любви, которую она питает к нему. Борясь с нарастающей тревогой, Кельдерек продолжил поиски.

Незадолго до полудня, достигнув оконечности одного из мысов, он обнаружил внизу заводь в устье ручья. Спустившись по крутому откосу, он стал на колени среди камней, чтоб напиться, а когда поднял голову сразу же увидел в нескольких шагах перед собой, на противоположном топком берегу ручья, медвежьи следы — отчетливые, как печать на воске.