При звуке отдаленных человеческих голосов в лесу медведь опустился на все четыре лапы и принялся угрожающе раскачиваться из стороны в сторону всем телом, но уже через несколько секунд прекратил, словно обессилев, и вновь неподвижно замер на месте, уставившись на работорговца.

— Горлан, раздуй огонь в горшке, — велел Геншед.

Мальчик, поняв его намерение, выполнил приказ и трясущимися руками протянул курильницу вперед.

— Держи ровно, — прошипел Геншед и опустил лук с уже наложенной стрелой к сосуду, окуная в огонь один конец тряпицы.

Ветхая ткань вспыхнула мгновенно, и работорговец тотчас туго натянул тетиву и выпустил стрелу. Языки пламени метнулись назад, и казалось, все древко занялось огнем в полете.

Стрела глубоко вонзилась медведю под левый глаз, пригвоздив пылающую ветошь к морде. С неестественным, леденящим душу воем зверь отпрянул назад, яростно царапая когтями жуткую огненную маску. Сухая торчащая шерсть загорелась в считаные секунды — сначала уши, потом молотящая передняя лапа, потом грудь, на которую упали горящие клочки тряпицы. Медведь отчаянно бил лапами по пламени, пожирающему шкуру, по-собачьи визжа и скуля. Когда он, шатаясь, попятился, Геншед выстрелил еще раз, и вторая стрела впилась в правое плечо у самой шеи.

Словно в трансе, Кельдерек поднялся на ноги. Он снова стоял посреди бранного поля в Предгорье, слышал истошные вопли солдат и топот бегущих ног, чувствовал запах взрытой сырой земли. Да, теперь он ясно видел перед собой бекланских солдат, и в ушах гремел грозный рев Шардика, выступающего из-за деревьев. Шардик — ослепительно пылающий факел, несущий всем погибель, яростный огонь, от которого нет спасения. Гнев Шардика наполняет землю и небо, месть Шардика испепелит врагов и сожжет его самого. Кельдерек увидел, как Геншед поворачивается, стремглав несется прочь по тропе и втискивается в расселину в скале. Потом увидел, как Горлан кидается в сторону и плашмя растягивается на траве, а Раду прыгает следом и падает на него. Он рванулся вперед с криком:

— Шардик! Шардик Сила Божья!

Шардик, с торчащей под глазом стрелой, шаткой поступью подошел к скале, где спрятался Геншед. Тяжело вскинувшись на дыбы, он запустил почерневшую от огня лапу в расселину. Геншед всадил в нее нож, и медведь с диким ревом выдернул лапу обратно. Потом он со страшной силой ударил по скале — верхушка треснула, как ореховая скорлупа, а от следующего удара раскололась на три огромных куска, которые рухнули на тропу и скатились в глубокую воду под обрывом. Уже в агонии медведь ударил в последний раз, полоснув когтями по голове и плечам врага. Потом тяжело покачнулся, сотрясаясь всем телом, и медленно повалился на расколотое, раздробленное основание скалы.

Кельдерек и Раду увидели, как из расселины выползла человеческая фигура. Раду пронзительно вскрикнул, и фигура на мгновение повернулась к нему, словно услышав. Впрочем, может, слух у нее и сохранился, но вот глаз не было, да и вообще лица — вместо него одна огромная рана, сплошное кровавое месиво с торчащими там и сям зубами и осколками костей, в котором не угадывалось ни слабейшего подобия человеческих черт. Фигура испускала тонкие воющие вопли, похожие на кошачьи, но без единого слова, поскольку ни рта, ни губ у нее не было. Она наткнулась на дерево, завизжала и отпрянула назад — с застрявшими в мягкой кровавой маске кусочками коры и обломками веточек. Потом слепо выставила перед собой руки, словно защищаясь от ударов незримого жестокого мучителя, сделала три неверных шага, споткнулась и, не издав более ни звука, упала с обрыва. Снизу донесся шумный всплеск. Раду подполз на четвереньках к краю откоса и посмотрел вниз, но тело так и не поднялось на поверхность. Ножны Геншеда плавали в окрашенной кровью воде, покореженная мухоловка валялась у расколотой скалы — вот и все, что осталось от гнусного, жестокого работорговца, похвалявшегося своим умением свести ребенка с ума одним только страхом, что хуже любых побоев.