Где сейчас Шардик и что успел сделать Кельдерек (если вообще сделал хоть что-то) за минувший день? Парень трус, нечего и говорить, но это не важно, только бы он сумел доставить медведя к войску до сражения. Если они победят — а они непременно победят — и если они действительно возьмут Беклу, какое положение займет Кельдерек? И что делать с тугиндой — этой никчемной, но все же не вполне безопасной женщиной, которую он отправил обратно на Квизо под стражей? У него не должно быть соперников, не признающих его власти. Может, избавиться от них обоих и как-нибудь изменить культ Шардика? Ладно, у него еще будет время решить эти вопросы. Сейчас главное — предстоящая битва.

Внезапно почувствовав слабость, Та-Коминион присел на груду булыжника у порога сгоревшей хижины. Если через пару дней ему не станет лучше, после сражения он пошлет за тугиндой и пообещает восстановить ее в должности верховной жрицы на том условии, что она его вылечит. А пока остается лишь положиться на Кельдерека, осуществляющего власть от имени тугинды. Но парня нужно поторопить, чтобы он поскорее управился с делом.

Та-Коминион поднялся на ноги, держась за обугленный дверной косяк, немного постоял в ожидании, когда пройдет приступ головокружения, и потащился обратно к своей хижине. Старейшины уже ушли. Молодой барон кликнул Нумиса и заставил его несколько раз повторить краткое сообщение, которое следует передать Кельдереку, сделав упор на то, что он, повелитель Та-Коминион, предполагает вступить в сражение послезавтра. Убедившись, что слуга запомнил все слово в слово, Та-Коминион велел Зельде провести посыльного через сторожевые заставы, потом приказал старшим офицерам подготовить войско к выступлению на рассвете и улегся спать.

Он спал тяжелым крепким сном, не слыша криков и гогота солдат, которые после полуночи опять принялись грабить, насиловать и пьянствовать, не встречая никакого противодействия: ни один из баронов даже не попытался положить конец бесчинству, опасаясь за свою жизнь. По пробуждении Та-Коминион сразу понял, что он не просто болен, а болен тяжелее, чем когда-либо. Рука распухла, и повязка глубоко врезалась в кожу, но он не сомневался, что лишится чувств от боли, если попробует распороть ее. Зубы у него стучали, в горле так пересохло, что не сглотнуть, а когда он сел, за глазными яблоками мучительно запульсировало. Та-Коминион с трудом встал и добрел до двери. С запада налетали порывы теплого ветра, все небо заволакивали низкие плотные облака. Солнца видно не было, но оно явно стояло уже высоко. Он тяжело привалился к стене, собираясь с силами, чтобы пойти и разбудить людей, не выполнивших приказа, отданного накануне.

Только за час до полудня войско наконец выступило из Гельта. Они двигались черепашьим шагом, поскольку многие солдаты тащили с собой награбленную добычу: горшки, мотыги, табуреты — жалкие, нищенские пожитки людей, еще более бедных, чем они сами. Чуть ли не каждый второй мучился головной болью и дурнотой с похмелья. Та-Коминион, уже не находивший сил скрывать свое состояние, шел в тревожном горячечном бреду. Он почти не помнил, что происходило утром и каким образом ему удалось поднять на ноги солдат. Смутно помнил лишь, как возвратился Нумис с известием, что Шардика усыпили ценой жизни одной из жриц. Кельдерек, сообщил слуга, рассчитывает нагнать их до наступления ночи. Последней ночи перед уничтожением бекланской армии, подумал Та-Коминион.

Узкая дорога вилась по краю глубоких лесистых ущелий, вдоль крутых скал, где никли в ожидании дождя бурые кусты папоротника. Уже долгое время шум невидимого потока доносился снизу сквозь туман, который плавал клубами внизу, но не рассеивался, как и густые облака над головой.