Беспорядочное полчище растянулось на три четверти лиги, и передавать приказы можно было только из уст в уста по всей колонне. Однако между двумя и тремя часами пополудни, спустившись с окутанных туманом вершин в редколесье, где рассыпался и расположился на привал передовой отряд, войско остановилось без всякого приказа. Та-Коминион словно во сне ходил между людьми, разговаривая и шутя с ними не столько для того, чтобы подбодрить, сколько для того, чтобы самому показаться на глаза и узнать настроение солдат. Теперь, когда пустынные сумрачные кручи, вселявшие в сердца тревогу и уныние, остались позади, люди заметно воспрянули духом и, похоже, опять горели воинственным пылом. Однако Та-Коминион — который еще семнадцатилетним пареньком сражался бок о бок с Бель-ка-Тразетом под Клендерзардом, а тремя годами позже командовал отрядом, что послал его отец в баронское войско, шедшее в Йельду на Войну за отмену рабства, — ясно понимал, сколь незрел и скоротечен этот пыл. С одной стороны, знал барон, оно и неплохо: в первый свой бой солдаты идут с воодушевлением, каким, возможно, уже никогда больше не исполнятся, а потому в первом бою все — даже те, для кого он не последний, — обычно показывают себя наилучшим образом. Но воинственный задор неопытных солдат, скорее всего, обернется большими потерями. От такого недисциплинированного, необученного войска нельзя ожидать слаженных маневренных действий или стойкого сопротивления атаке, а значит, нужно просто поскорее довести его до равнины, чтобы оно обрушилось на врага всей своей яростной мощью на открытой местности.

Очередная волна дурноты накатила на него, и деревья перед глазами расплылись и закружились желтыми, зелеными и бурыми пятнами. Где-то далеко застучал по листьям дождь. Та-Коминион напряженно прислушался, но потом осознал, что стучит у него в ухе, наполненном болью, как яйцо — желтком. На миг у барона возникло безумное желание всадить в ухо нож и посмотреть, как густая желтая боль вытекает на землю.

Кто-то заговорил с ним. Он с трудом открыл глаза и поднял голову. Перед ним стоял Кавас, стрелодел его отца, — славный простодушный мужик, в детстве обучавший его стрельбе из лука. С ним были четверо или пятеро товарищей, которые, насколько понял Та-Коминион, убедили Каваса обратиться к командующему с просьбой разрешить спор, вышедший между ними. Высокий, ростом с него самого, стрелодел смотрел с почтительным сочувствием и жалостью. Та-Коминион болезненно поморщился, но потом выдавил кривую улыбку.

— Лихорадит маленько, да, господин? — спросил Кавас.

Все в нем — поза, выражение лица, тон голоса — говорило о том, что он безусловно признает в Та-Коминионе своего господина и повелителя, но при этом хорошо понимает, что телесная-то природа у всех смертных одинаковая.

— Похоже на то, Кавас, — ответил барон. Слова гулко громыхнули у него в голове, но он не понял, громко или тихо он говорит на самом деле. — Не беда, скоро пройдет. — Изо всех сил стиснув зубы, чтоб не стучали, Та-Коминион пропустил мимо ушей вопрос Каваса и уже собрался повернуться прочь, когда вдруг осознал, что все ждут от него ответа.