Неожиданно в нашей машине что-то взрывается. Торможу, сворачиваю на обочину, глушу двигатель. Смотрю на Гоги. Он смеется.

- Ты чего? - спрашивает.

- Рвануло, слышал?

- Боржомная бутылка лопнула. Не машинный звук.

- Посмотрим?

- Чего время терять, не машинный звук...

И мы едем дальше, и Гоги продолжает свой рассказ.

Прошло с полгода, и молодому нетерпеливому парню стало казаться, что тренер его зажимает, придерживает, не дает ходу. Кое-что он, правда, успел - получил спортивный разряд, участвовал в соревнованиях, но хотелось большего.

И тут его позвал к себе руководитель клуба. Войдя в кабинет, парень оробел, хотя никакой вины за собой не знал.

Но разговор начался миролюбиво, и Гоги сразу успокоился.

- Ты как считаешь, должен или не должен наш советский спортсмен обладать высоким моральным обликом? - спросил начальник.

- Должен, о чем говорить...

- Пить может?

- А я не пью.

- Не о тебе речь. В принципе спрашиваю. А семью разваливать может? А товарищей оскорблять? Ясно - ты стоишь на правильных позициях. На прочти. - И начальник дал ему бумагу - письмо женщины, в котором та жаловалась на мужа. Письмо было длинным и отчаянным. Жена просила обсудить поведение мужа - мастера спорта - на общем собрании клуба, поставить его на место, призвать к порядку, а если не подчинится требованию коллектива, наказать.

Гоги спросил:

- А может, это все вранье?

- Проверено и установлено - плохо твой бог себя ведет. Очень плохо. На собрании выступишь?

- Неудобно...

- Очень удобно! Надо, чтобы человек понял - его осуждают все. И молодые тоже. Ему же на пользу будет. А не захочет осознать, пусть не обижается. - И начальник дал понять Гоги, если даже его тренер из клуба уйдет, Гоги не только не пострадает, но скорее выгадает.

- Теперь-то я понимаю, - рассказывает Гоги, - на какое свинство он меня подбил, а тогда молодой был, глупый, к славе рвался и... выступил.

Конечно, не Гогино слово было решающим, не выступи он, скорее всего ничего бы не изменилось, и запомнил он не столько свое, сколько его выступление.

Когда все осуждающие слова были произнесены и заранее отрепетированное собрание подходило к запланированному концу, слово дали ответчику. Он встал, оглядел собравшихся пристальным взглядом и спросил:

- А кто вам дал право требовать у меня ответа? Нет закона, по которому я обязан раздеваться перед вами... и перетряхивать грязное белье...

- Вот именно - очень грязное белье! - язвительно заметил начальник клуба.

- Достойные уважения люди, - игнорируя реплику, продолжал он, - не станут терять время и разбирать сплетни. Весь цирк, что тут устроен, препохабная инсценировка, и жалко мне только мальчика. Из Гоги мог бы выйти человек, но этого, к сожалению, под вашим руководством не случится. Теперь я думаю: что делать дальше? Наплевать на все сказанное и продолжать работать. Ничего вы со мной не сделаете. Советский суд не даст меня уволить. Но общаться с вами противно...

Поднялся невероятный шум. Выкрики следовали один за другим, кто-то даже засвистел на пальцах, но он продолжал рассуждать вслух:

- Конечно, из вашей лавочки я уйду. Уйду по собственному желанию. И вы дадите мне приличную характеристику. Вам спокойнее и выгоднее сделать все тихо. - И дальше он обратился к Гоги. Глядя парню в глаза, сказал: Ты совершил подлое предательство, мальчик. Если по глупости - это еще можно простить, если из расчета, тогда плохо. Уйди вместе со мной, и я все забуду. Если останешься, прощения не жди.