В словах Карича нет ничего такого, к чему можно придраться. И все-таки мне чудится: "Раз уж моих женщин нет дома, придется самому с вами заниматься".

Не хочется показывать Каричу мою предвзятость, улыбаюсь, поддерживая разговор, подчеркивая свое дружелюбие.

Сначала речь идет о каких-то пустяках, и нам обоим немного неловко, потом тема незаметно смещается в область развития автомобиля, и разговор принимает по-настоящему непринужденный характер.

- А вы не будете возражать, если мы перейдем на кухню? - неожиданно спрашивает Валерий Васильевич. - Я бы там чуть-чуть похозяйничал, чтобы к Галиному приходу все было готово, а то она голодная явится.

В кухне Карич ловко орудует у плиты, неторопливо и сноровисто чистит картошку, открывает консервные банки, шинкует лук. Почему-то оба мы чувствуем себя здесь куда свободнее, чем в комнате.

- А вы куда уезжали? - спрашивает Валерий Васильевич. - Игорь говорил, но я не очень понял, что за автопробег?

Рассказываю сначала про автомобиль, потом про маршрут, передаю, не называя ни имени, ни фамилии Гоги, содержание его "кино"...

- Занятно, - говорит Карич, - только я не совсем понимаю, для чего вы так старательно сохраняете инкогнито персонажей? Или Гоги специально просил вас об этом...

- Позвольте, вы знаете Цхакая, Валерий Васильевич?

- И его, и себя, и того сукиного сына Короткова, начальника автоклуба, и всех других персонажей знаю.

- Даю честное слово, - чтобы нарушить неловкость, говорю я, - ни сном, ни духом, как говорится, и подумать не мог, что рассказываю вам о вас...

- Бывает. Еще одно доказательство - тесен мир или, если угодно, гора с горой не сходятся, а человек с человеком сколько угодно.

- Если не секрет, Валерий Васильевич, а вы с Цхакая так и не виделись с тех пор?

- Собственно, я не искал встречи. К чему? Он тоже...

- Гоги произвел на меня самое, знаете ли, хорошее впечатление. Неужели вы до сих пор не забыли и не простили ему той истории?

- Вы думаете, такое можно забыть? К счастью или, к сожалению, даже не знаю, что вернее, у меня хорошая память. Я ничего не забываю. А простить... так не мне же идти к Цхакая...

- Да он бы пришел, но боится.

- Интересно человек устроен - напакостить не страшно, а прийти и сказать виноват - страшно...

На этом разговор обрывается. Валерий Васильевич прав - грешить легче, каяться труднее, даже если тысячу раз сознаешь: виноват, виноват, виноват...

Приходит Галя. Валерий Васильевич расставляет посуду, и мы садимся обедать. Пока Галя рассказывает о посещении врача, я стараюсь соединить облик этого, домашнего Карича с тем, который действовал в Гогином "кино".

И странное дело, Валерий Васильевич, муж Гали, отчим Ирины и Игоря, пожилой, грузно сидящий на месте Пепе, делается вдруг гораздо симпатичнее и понятнее. Смотрю на них рядом - на него и Галю, замечаю, как внимательно он слушает, как настораживается, когда она говорит о кардиограмме, в которой изменился какой-то ответственный зубчик, как улыбается словам: "А вообще бы я всю эту медицину с удовольствием взорвала - пугают, пугают..."

- А ты совсем и нисколько не боишься? - спрашивает Валерий Васильевич.

- В том-то и дело - боюсь. Стала бы иначе я к ним ходить!

- Надо тебя, Галя, в Кисловодск отправить. Воздух, горы...

- А Игорем кто заниматься будет?

- Чего им заниматься? Если он сам себе не поможет, никто не поможет.

Вероятно, это уже не первый разговор об Игоре, мне кажется, что Гале эта тема неприятна: и уйти от нее не получается, и решить ничего не может.

- Слушайте, люди, - вмешиваюсь я, - смотрю на вас, и хочется спросить: - Где это вы так здорово нашли друг друга?

- Под дождиком, и не друг друга, а он меня. - Показывает Галя глазами на Валерия Васильевича. - Ехала я из города, мотор заглох.