Громкий, раскатистый, от души — так смеются над удачной шуткой в кругу друзей, а не перед лицом надвигающейся смерти. Посадские замерли на полушаге, сбитые с толку. Один споткнулся о собственные ноги, другой едва не выронил кистень.

Угрюмый смотрел на Сашку и не верил своим глазам.

Повар стоял у крыльца, запрокинув голову, и хохотал так, будто услышал лучшую потеху в своей жизни. Слёзы выступили на глазах, плечи тряслись, и смех этот был настолько искренним, настолько заразительным, что кто-то из слободских нервно хихикнул в ответ.

Он рехнулся, — подумал Угрюмый. — Умом тронулся от страха. Бывает такое — видел пару раз, когда людей на плаху вели.

Но глаза Сашки, когда он наконец перестал смеяться и вытер слёзы, были ясными и холодными. Никакого безумия. В них плескалось презрение.

— Ох, Демид, — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь. — Ох, уморил. Спасибо тебе, давно так не веселился.

Демид стоял с поднятой рукой, и лицо его медленно наливалось краской. Его люди замерли в нерешительности — то ли атаковать, то ли ждать. Хозяин дал команду, но что-то пошло не так, и они не понимали, что именно.

— Ты чего скалишься, щенок? — процедил Демид. — Думаешь, я шучу?

— Думаю, ты жалок, — ответил Александр просто, без злости, как говорят очевидные вещи. — Я-то гадал — чего тебя Медведем кличут? Может, силён? Может, хитёр? Может, слово держит крепко, как положено хозяину?

Он сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу.

— А ты, выходит, просто большой. Здоровый, жирный и трусливый. Как боров откормленный.

По рядам посадских прошёл ропот. Угрюмый видел, как дёргаются лица, как сжимаются кулаки. Оскорбить Демида при его людях — это было всё равно что плюнуть в лицо каждому из них.

— Ты… — начал Демид, но Сашка его перебил.

— Я знал, что ты дешёвка, — голос его стал жёстче, потерял насмешливость. — С первой минуты знал. По глазам видно, по повадкам. Но не думал, что настолько. Думал — ну ладно, мелкий жулик, каких на базаре пруд пруди. Слово дал, слово забрал — с кем не бывает.

Он шагнул вперёд, прямо к Демиду, и Угрюмый едва удержался, чтобы не схватить его за плечо.

— Но ты даже не жулик, Демид. Ты — шлюха. Корчмарьская подстилка, которая цену набивает, а потом кидает клиента и бежит к следующему. Тебя не Медведем звать надо — тебя Сучкой звать надо. Демид Сучка. Так и запомнят.

Повисла оглушительная тишина.

Такая тишина, что Угрюмый слышал, как потрескивают факелы и как сипло дышит Ермолай в грязном снегу.

Демид стоял неподвижно. Лицо его из красного стало багровым, потом почти чёрным. Жилы на шее вздулись, как канаты. Руки сжались в огромные, как окорока, кулаки, способные проломить череп одним ударом.

— Ты… — голос его сорвался на хрип. — Ты, поварёнок вонючий…

— Что, обидно? — Сашка склонил голову набок. — Правда всегда обидна. Особенно когда её при всех говорят. Вон, смотри — твои люди слушают. Запоминают. Завтра вся Слободка будет знать, что Демид Кожемяка слово своё сожрал, как пёс дерьмо. Послезавтра — весь Посад. Через неделю — весь город.

Он развёл руками, словно приглашая оглядеться.

— И что тогда? Кто с тобой дело иметь станет? Кто тебе руку пожмёт, зная, что ты её в любой момент откусишь? Ты же себя сам закопал, Демид. Прямо здесь, при всех. Сам себе яму вырыл и сам в неё прыгнул.

— Убью, — прохрипел Демид, и в голосе его не было ничего человеческого. — Своими руками убью. Медленно.

Он двинулся вперёд, расталкивая своих людей, и Угрюмый видел в его глазах то, что видел только раз в жизни — у бешеного медведя, которого загнали в угол.