Сенька наконец обрёл дар речи:

— А вы правда вчера посадских рубили? Мишка говорил, одним ударом троих…

— Сенька! — Варя шикнула на него.

— Чего? Просто спросил…

Ярослав рассмеялся.

— Троих — это Мишка приврал.

Он потрепал Сеньку по вихрам, и тот расплылся в улыбке. Страх перед «настоящим княжичем» таял на глазах. Ярослав умел располагать к себе — это я помнил ещё по крепости. Там его любили все, от последнего конюха до старых ветеранов.

— А кормит ваш командир всегда так? — он обвёл взглядом стол. — Или это в честь победы?

— Всегда! — выпалил Сенька.

— Почти всегда, — поправила Маша. — Иногда заставляет готовить самих. И тогда… ну…

— Это называется «обучение», — вставил я. — Когда-нибудь спасибо скажете.

Маленький Гриша высунулся и посмотрел на княжича снизу вверх.

— А вы правда сын князя?

— Правда.

— А почему тогда босой?

Ярослав моргнул, потом расхохотался. Следом засмеялись старшие, захихикали младшие. Даже Тимка, угрюмый и молчаливый, дёрнул уголком губ.

— А ты думал, княжичи в сапогах спят?

Гриша задумался. Варя закатила глаза и подвинула ему миску.

— Ешь и не приставай к людям.

Я смотрел на них, и внутри разжимался какой-то узел. Вчера была война. Кровь, лязг железа, крики. А сегодня — солнце в окнах, запах каши, детский смех.

Ради таких моментов и стоило драться.

Дверь скрипнула. В кухню шагнул Угрюмый. Он выглядел так, будто не спал вовсе.

Чёрный кафтан застёгнут на все пуговицы, борода расчёсана, но под глазами залегли тени, а взгляд был тяжёлым и цепким. Он окинул им кухню, задержался на Ярославе, на детях, на мне. Кивнул коротко и прошёл к столу.

— Доброго утра, — Варя уже наливала ему сбитень. — Садись, поешь.

— Благодарствую.

Он сел на край лавки, принял кружку обеими руками. Отхлебнул, но к еде не притронулся. Смотрел перед собой, о чём-то думая.

Дети притихли. Они чуяли настроение взрослых лучше любой собаки. Даже Сенька перестал болтать и сосредоточился на каше.

Я молча поставил перед Угрюмым миску и пару гренок. Он глянул, кивнул благодарно, но есть не стал.

Повисла неуютная тишина.

Ярослав переводил взгляд с меня на Угрюмого и обратно. Чувствовал, что что-то назревает, но не лез.

Угрюмый отставил кружку.

— Александр.

— М?

— Каша добрая, спору нет. — Он помолчал, подбирая слова. — Но у меня кусок в горло не лезет.

Я отложил ложку. Сел напротив него.

— Говори.

Угрюмый потёр переносицу жестом усталого человека, который всю ночь думал и всё равно не нашёл ответа.

— Вчера ты Кожемяку раскатал. Не просто побил — уничтожил. По закону и по уму. Старик сам себе петлю на шею накинул, а ты только подтолкнул.

Он поднял на меня глаза.

— Княжич тебе в бою подчинялся. Соколовская дружина шла за тобой, как за своим. Даже Ломов, капитан городской стражи, тебе руку жал и в глаза заглядывал.

Дети замерли. Даже ложками стучать перестали.

— Не вяжется это, Саш, — продолжал Угрюмый. — Я много лет в этом городе. Видел всякое. Простой повар так не умеет. Даже если он с войны, даже если башка варит. Откуда выучка и хватка? Откуда князья за спиной?

Он подался вперёд, понизив голос:

— Кто ты? Парни мои спрашивают.