— Слыхал⁈ «Веверин»! Тот самый повар, что с гусем чудо сделал и который Кожемяк в бараний рог скрутил! Помнишь, я рассказывал?

— Помню, Данила Петрович.

— Он меня позвал! Меня! — Елизаров ткнул себя в грудь. — Не этих крыс гильдейских, не Белозёрова с его шавками — меня!

Он вдруг замер посреди прохода. Глаза его сузились.

— Эй, Прошка!

— Да, Данила Петрович?

— Бочонок «Южного Красного». Того, что для особых случаев.

Приказчик вытаращил глаза.

— «Южного»? Но вы же его на свадьбу внука берегли…

— К чёрту свадьбу! Внук ещё бабу найти не может, а тут — событие! — Елизаров уже шагал к выходу, на ходу застёгивая кафтан. — Я к лучшему повару города еду, я не могу с пустыми руками заявиться! Грузи бочонок в карету!

Он остановился на нижней ступеньке, обернулся.

— И кафтан мой парадный достань! Синий, с золотым шитьём! Погуляем, Прошка! Эге-гей!

Хохот винного магната разнёсся по погребам, заставляя вздрагивать работников.

* * *

Набережная в этот час была почти пуста.

Игнат Савельевич Мокрицын шёл по каменной мостовой и прислушивался к себе. Странное ощущение — четвёртый день без привычной одышки. Грудь не давило, в висках не стучало. Ноги всё ещё тяжёлые, живот никуда не делся, но что-то внутри сдвинулось, расправилось.

Жена семенила рядом, вцепившись в его локоть.

— Ты сегодня быстро идёшь, — заметила она. — Обычно мы три раза уже остановились бы.

Мокрицын хмыкнул. Марфа Петровна была права. Раньше он останавливался через каждые двадцать шагов, хватал воздух и делал вид, что разглядывает что-то интересное вдали. Жена терпеливо ждала, и оба притворялись, что всё нормально.

— Странно, — сказал он. — Четыре дня всего, а уже легче.

— Молодец Александр.

— Это точно.

Река внизу несла серые льдины, чайки орали над водой. Мокрицын вдохнул полной грудью, и воздух вошёл легко, без хрипа. Мелочь, а непривычно.

Кафтан сидел так же туго, пояс застёгивался на ту же дырку. Ничего ещё не изменилось снаружи, но внутри — внутри словно кто-то приоткрыл форточку на заржавевших петлях.

— А вчера ты не храпел, — добавила жена тише. — Я проснулась ночью и испугалась даже. Думала — случилось что.

Мокрицын покосился на неё. В глазах Марфы Петровны мелькнуло что-то, чего он давно не видел. Надежда, может быть.

Они дошли до поворота, где набережная расширялась в небольшую площадь. Мокрицын уже собирался предложить жене присесть на скамью, когда заметил человека, идущего им навстречу.

Молодой парень в чёрном кафтане. Прямая спина, уверенный шаг.

Гонец остановился в трёх шагах и коротко поклонился.

— Игнат Савельевич Мокрицын?

— Он самый.

Парень достал из сумки свёрток в чёрной ткани и протянул обеими руками.

Мокрицын принял. Развернул.

Тяжёлая, гладкая дощечка морёного дуба легла в ладонь. Выжженный дракон скалился с поверхности, а ниже — три слова.

«Веверин. Вы приглашены».

— Смотри, Марфуша, — он повернул дощечку к жене. — Александр зовёт. Открывается, значит.

Жена взяла дощечку, повертела в руках. Провела пальцем по дракону.

— Красиво сделано.

— Передай хозяину — буду обязательно, — сказал Мокрицын гонцу. — С супругой.

Парень кивнул и зашагал прочь.