— Здесь остановимся, — решил Касым на берегу пересохшего речного русла.

— Стало гораздо прохладней, — осторожно заметил Юсуф. — Может быть, лучше дальше идти?..

— А чего ночью видно? Можно проехать мимо, никто нас не заметит.

— Мы ведь ехали почти всю прошлую и позапрошлую ночь…

— Я тогда еще не сообразил.

— Может быть, уже мимо проехали.

— Я почувствовал бы, — заявил Касым без особой уверенности и решительно фыркнул. — Слезайте, отдохнем. Это приказ.

В безводном русле царила соблазнительная прохлада, живой красный огонь, разожженный из ветвей кустарника, привлек редкостное разнообразие насекомых: мошек, ярких жуков-скарабеев, пауков цвета ржавчины с болтавшимися брюшками.

— Говорят, если вдруг усомнишься в существовании Аллаха, разведи костер в пустыне, — сказал Зилл с неизменной улыбкой.

Он стоял перед костром, позабыв об усталости, обо всех своих сомнениях, по-прежнему оставаясь горящим маяком решимости и порядочности. Остальные уселись неправильным полукругом, держась в такой же близости друг к другу, в какой провели не один уже день, но слишком устав, чтоб думать об этом — у всех ломило тело, голова раскалывалась от яркого солнечного света. Днем впервые поели кислых сушеных фиников Шахрияра и его же толченой коры; уже чувствовалось, как организм борется с последствиями, ожидавшимися лишь к утру. Юсуф попробовал одной рукой подоить двух молочных верблюдиц, но животные сопротивлялись, шарахались, и ему удалось выдавить лишь несколько жалких капель. В последней надежде он принялся дуть во влагалище, чтоб спустить молоко. Исхак знал об этом приеме из грубых стихов Башара ибн-Бурда.

— Ну и картина, — заметил позабавленный на секунду Касым — Недолго свадьбы ждать.

— Молоко успокоит желудок, — заявил Юсуф, возвращаясь с неполной миской. — Всем надо глотнуть.

— У меня козлиный желудок.

— Все-таки не повредит, — настаивал Юсуф.

Солоноватая жидкость медленно прошла по пищеводу в бурчавшие желудки, где шумно свернулась. Доели сухари, почти допили воду, опасливо сжевали последние финики. Уже два полных дня они провели в пустыне без всяких происшествий, но и без всякой уверенности, что идут верным путем. Ночь напоминала им пропасть, за которой кроется не столько неизведанная земля, сколько некая неимоверно грозная сила. Алмазные звезды, красное пламя, непривычно светящиеся фигуры — все вызывало странное волнение, словно их неотвратимо затягивало на плаву в предательский поток, и Зилл не смог удержаться от замечаний по этому поводу.

— Мне бы хотелось ответить на вопрос капитана, — начал он, — о пользе сказок.

Касым, по естественной склонности наблюдавший за ходом луны и созвездиями, опустил голову, с негодованием взглянув на юношу.

— На какой вопрос? — переспросил он. — Ты о чем это?

— По-моему, — улыбнулся Зилл, — ты сомневался в достоинстве фантазий Шехерезады.

— Не помню, чтобы я в чем-нибудь сомневался, кроме того, что ты — мужчина.

— Просто думаю, — продолжал Зилл, — что, какими бы фантастическими ни казались порой ее сказки, мир не менее чудесен, просто мы этого не понимаем.

— Думай себе, что хочешь. Мир вовсе не чудесен. По крайней мере для мужчины.

— Ты ведь наверняка видел нечто невероятное, не веря собственным глазам, пока не убеждался в его реальности?

— Я своим глазам всегда верю.