— Не все рассказы Шехерезады фантастичны, — возразил он с улыбкой, — и не все фантазии низменны.

— Не бывает ковров-самолетов, — без промедления заявил Исхак, — а воры всегда остаются ворами.

Зилл бросил озабоченный взгляд на Юсуфа, спеша разрядить нараставшее напряжение.

— Действительно, Шехерезада несколько преувеличивает, — признал он, — выдумывает, уплотняет и ускоряет обычную жизнь. Но при этом, безусловно, знакомит нас с чудесами, которые мы в реальности вряд ли бы разглядели. Морские чудеса ведь не сплошь фантастичны?

— Нет ни русалок, ни китов размерами с остров, — провозгласил Исхак.

Тут вмешался Касым, отбросив внезапное равнодушие к спору, ринувшись на защиту морских чудес.

— Я видел в Тапробане людей, живущих на черепашьем панцире, — возразил он аскету. — И отпечатки ступней Адама в аль-Хинде, и Обезьяний остров в Китайском море, и красных муравьев, утащивших младенца на острове Михрадж! — Сверкая глазами, он с легкостью находил слова, подбирал осколки хранившихся в памяти воспоминаний, убедительно удостоверяя свой опыт.

Рассмеявшийся для разрядки Зилл неожиданно понял, что ему — хатыбу, оратору, мобилизующему перед битвой разрозненные войска, — выпадает редкая возможность воспользоваться раздором союзников и, приложив необходимое старание, всех подчинить себе последним чистосердечным цветистым призывом.

— Что б это ни доказывало, — начал он, — говорят, финикийцы сделали стрелу длиннее копья, выстругали по особым расчетам из ствола дуба, год выдерживали в масле, пропитали селитрой и серой, потом подожгли, велев лучшему воину пустить ее из лука размерами больше любой лиры. Они считали, что если земля действительно круглая, то стрела обогнет ее и вернется к ним с неба. Горящая стрела улетела за горизонт, и никто никогда ее больше не видел, определенно, не в небе, хотя и на земле ее не нашли, поэтому ничего так и не доказали. Конечно, это просто легенда, которую Шехерезада очень удачно использовала в сказке о царевиче Ахмеде…

Зилл даже не был уверен, что его кто-то слушает — Касым только что оторвал от Исхака пылающий взгляд, — но решил не отступать.

— А теперь, — продолжал он, — давайте представим, что эта история вовсе не миф. Больше того, вообразим, что стрелу подхватил попутный воздушный поток и она, не погаснув, по-прежнему кружит над миром, вечно пронзая небо. Ее видят халифы, папы, андалузские крестьяне, китайские чародеи, она изображается в наскальных рисунках древних племен, отмечена на картах магрибских астрологов, сверкает в глазах влюбленных саксов, знаменует рождение пророков, падение тиранов, смену эпох и до сих пор летит над шпилями и минаретами, над маяками и храмами, над индокитайскими факелами и монастырскими свечами, над непроходимыми лесами, враждебными пустынями, освещенными луной морями… все дальше и дальше, глядя, как бесчисленные поколения превращаются в прах за время ее полета, взмывая в небеса, где мы ее никогда не увидим, пролетая над городами, которых мы себе даже не представляем… сверкающая игла с золотой нитью, связывающая навеки людей и века…

Зилл остановился, перевел дыхание и опять улыбнулся. Костер перед ним угасал, тьма проникала под кожу.

— Вот что я почувствовал, когда принялся распространять сказки Шехерезады, — виновато и честно признался он. — Приобщение к вечности. Неизвестность и бессмертие. Я рассылаю ее рассказы за все границы и пределы. Зажигаю огонь в ночи. Путешествую в снах и мечтах. Я — ее посланец. Горящая стрела.

В тот самый момент Исхак вдруг увидел падавшую звезду — янтарный уголек, за которым тянулись две добела раскаленные нити, — сверкнувшую в темноте за спиной Зилла, сжавшуюся в яркую булавочную головку и сразу погасшую.