Гарун задумался.

— Сам царь знает, что ведется следствие?

— По правде сказать, случайно наткнулся на нас, когда мы старались разговорить астрологов.

— Как среагировал?

— Угрожающе, о повелитель, иначе не скажешь.

— Угрожал твоим людям?

— Своим астрологам. И весьма эффективно. Они стали давать совершенно невразумительные ответы.

Гарун хмыкнул:

— А другие опрошенные, те, что дурно о нем отзывались, или хорошо говорить не хотели — понимай как знаешь, — не показались тебе обиженными или бунтовщиками?

— Практически всю делегацию подбирал лично царь.

— Ты им веришь?

— Чтобы убедиться в правдивости, о повелитель, мы прибегли к услугам мастера фирасы по имени аль-Фанак, которого ты, может быть, помнишь…

— Освежи мою память.

— Сыщик, владеющий физиогномикой. Читает по лицам. Работает сейчас на рынках, а время от времени и в более высоких кругах. Ты однажды приглашал его продемонстрировать свое мастерство здесь, в аль-Хульде, и он высказал несколько нежеланных догадок.

— Теперь вспомнил, — глухо бросил Гарун. Физиономист заявил, что надым вызывает всеобщее отвращение: бороды залиты вином, влагалищной слизью и спермой, кожа обрюзгла от праздности, глаза припухли, налились кровью от буйства. Для развлечения общества ему определенно недоставало шарма. Помнится, он произвел впечатление на одного Абуль-Атыйю.

— Несколько раз он вместе с нами присутствовал на беседах, о повелитель, в том числе и на встрече с астрологами, заявив, что никогда не видел человека, так глубоко погрязшего в обмане и коварстве.

Гарун прищурился:

— Кого именно из астрологов он имел в виду?

— Он говорил о царе Шахрияре, — мрачно сообщил ибн-Шаак.

Из дворца Сулеймана внезапно послышались крики — видимо, царь бранил своих или присланных поваров. Гарун сердито ощетинился:

— Может ли царь не желать задержания похитителей? Неужели он в сговоре с ними?

Ибн-Шаак притворился, будто задумался над только что пришедшей в голову мыслью.

— Безусловно возможно, о повелитель, что был в сговоре. Нельзя упускать это из виду.

— Ты действительно веришь в его причастность к делу?

Ибн-Шаак вновь ответил уклончиво:

— Кое-кто верит…

— Нет-нет, — перебил Гарун. — Как ты думаешь? Я хочу слышать твое мнение. Веришь, что он причастен к похищению?

— Верю, что Джабраил объявил Мухаммеда посланцем Аллаха, — с раздраженным почтением объявил ибн-Шаак. — Больше ни во что не верю, чего не видел своими глазами, не слышал своими ушами.

Гарун фыркнул:

— Но веришь, что царь способен предать собственную жену?

Начальник шурты опять мастерски вывернулся:

— В Астрифане женщина даже самого высшего ранга, о повелитель, может мечтать лишь о том, чтобы птиц научить говорить.

Гарун пристально посмотрел на него и устало вздохнул.

— Думаю, — сухо заметил он, — мы когда-нибудь снова будем играть с тобой в шахматы, Синди.

Ибн-Шаак улыбнулся:

— Ничто не доставит мне такой радости, о повелитель. — При всей своей непохожести они идеально дополняли друг друга за шахматным столиком.

— Что касается курьеров с выкупом, — продолжал Гарун, — есть какие-нибудь известия?

— Никаких, после голубя, пущенного из Куфы.

— Нам известно, что один из них мертв.