|
После чего соитие было особенно бурным. Больше того, она убеждалась, что себя он уподобляет не мужьям, а женам. Смысл абсолютно ясен: именно их аппетиты соответствуют его собственным. Поэтому принялась пробовать другие варианты: цари-тараны, несправедливо казненные достойные девы, соблазнительные юноши. Его разжигал позор, ревность, предостережения — все что угодно. Через два года после женитьбы она могла откровенно восхищаться физическим сложением торговцев во дворе перед царским дворцом, и он только ворчал. Через пять лет, выходя в город, наслаждалась услугами симпатичного кузнеца в дальней комнатке среди копий и пик, и царь, узнав об этом, лишь ежился. Через десять лет напропалую заводила любовников, о чем было известно всему Астрифану, и он ничего не мог с ней поделать. Теперь можно бесстыдно флиртовать с самим Гаруном аль-Рашидом. Не то чтобы ей действительно нужен халиф, просто она не знает другого пути. Терзать мужа не менее важно, чем удовлетворять потребности тела; кроме того, речь идет о возмездии. Даже сам царь считает наказание справедливым Дуньязада поспорила, бы, но тогда ее одолевали сомнения и страхи. В любом случае, если это не нравится Шахрияру, что он может сделать? Что осмелится сделать? Ему конец. Он развеялся облачком дыма.
— Потушите огни, — приказала Шехерезада компаньонам, которые мокрыми выскочили из бассейна — Я хочу видеть звезды. Привыкла нежиться в бассейне одна, в темноте, созерцая небо в отверстия в потолке. Евнухи покорно загасили курильницы с благовониями, удалились в парную, после чего бассейн освещало лишь тусклое пламя в топке. Шехерезада оторвалась от стенки, оттолкнулась ногами, поплыла вверх животом среди лепестков, загребая руками, выплыла на середину бассейна, безмятежно плескаясь в полной невесомости, ища глазами звезды. Увы, их закрыли плотные дождевые или песчаные тучи. Послышалось, как что-то каскадом сыплется на купол. В серьезную непогоду можно застрять в бане, словно в ловушке — не так уж и плохо. Со вздохом она опустила усталые веки, с радостью просто держась на воде. Ей хорошо знакомо искусство продлевать момент, не думая о будущем. Настоящее — вот ее царство. Она устала, ей нечего больше доказывать. Она выжила. Никто так не жаждет жизни, никто так ее не заслуживает. Плавать, засыпая и просыпаясь. Плавать, как труп… По крыше забарабанило громче, буря грянула в полный голос. Из парной доносились приглушенные крики, стоны. Видно, евнухи языками ласкают прислужниц. Раздается рокот, звуки разрываемой ткани, издали приближается гром. Пламя в котельной погасло, вода быстро остывала.
Глава 7
асым, подобно Аврааму, сделал обрезание — по его утверждению, по крайней мере, — в том возрасте, когда смог отпустить бороду. Заплатил проститутке для утешения при опухании, глотнул вина, взял кинжал, вспорол могучего воина от головки до мошонки. Содрал крайнюю плоть, как банановую кожуру, скормил собакам, прижег рану над горшком с углями. Говорит, волдыри были больше собственных яиц. С каждым повторением история звучит все ужасней. Он долго страдал, отрекшись от христианства, хотя сохранил все до капли обычаи немытого тимми. Ел свинину и моллюсков, выбирал крошки из бороды, плевался, мочился у всех на виду, приставал к женщинам, редко мылся после соития. Вино тоже любил, никогда не выходя из порта без личной фляжки, которая его ублажала одинокими ночами. Однажды пытался соблазнить Исхака, размахивая чашей у него перед носом, надеясь, что тот не устоит, после чего его можно будет разоблачить: возможно, он себя наказывает за невоздержанность. Но услыхал от аскета единственный, типично мрачный ответ: «Я пью только то, что все пьют: круговую чашу смерти». — Этот самый угрюмый придурок… — проворчал Касым, когда они без Исхака шагали через спящий квартал Русафа. — Как его там? — Исхак, — подсказал Юсуф. |
