Зилл стоял на месте, освещаемый молниями, до сих пор слыша биение сердца. Наконец тоже пошел в свою комнату, тяжко вздыхая.

В темной комнате раздались раскаты грома. Зилл не потянулся ни к книге, ни к лампе. Лежал на матрасе в сухом сирвале и с каждым треском электрического разряда, под шуршание каскадов песка, думал о Шехерезаде, которая слышит те же самые звуки в том самом дворце Джафара аль-Бармаки, где одно время жил Зилл, может быть, в той самой постели, где его мать Лейла обнимала длинными ногами гордившегося собой визиря. Подобно Шехерезаде, Лейла была женщиной неземной красоты и учености, и Джафар бесконечно ее обожал. После его казни мысль о вечной разлуке была столь нестерпимой, что она отравилась. Нет горя тяжелее, чем когда мать покидает собственного сына. О причинах случившегося Зилл предпочитал не думать, чтобы не ожесточиться. Вкус желчи настолько силен, что может отравить. Он предался размышлениям и попробовал снова представить Шехерезаду, но раздумья о ней показались до странности неуместными. Вместо того Зилл заставил себя думать о чистой странице: о собственной жизни, которую фактически еще предстоит написать. Песок скребся в стены, гром гремел, доски потолка гнулись, скрипели, петли расшатывались, дождь грохотал и булькал в глиняных водосточных трубах, выливаясь в выложенные камнем ямы, а когда сон наконец одолел Зилла, он очутился в библиотеке в окружении благоуханных книг на фанерованных полках, склонившись над аккуратно обрезанной страницей, в которую слова, написанные чернилами из дубильного орешка, впитывались, как дождь в пустыню. Спал он урывками, но не из-за бури. А потом его разбудила Айша.

— Там в дихлизе какой-то мужчина, — шепнула она из дверей. — Не можешь к нему выйти? — Сама она без покрывала не могла этого сделать.

— Разве дяди нет дома? — спросил Зилл, протирая заспанные глаза. Он не привык долго спать.

— Ушел, — прошептала Айша. — Тот самый человек, что знает про кофа, должен был нынче утром зайти — не зашел. Отправился его искать.

Зилл поспешно совершил омовение, надел сухую габу. Увидел во дворе какое-то странное розовое сияние, да голова была чересчур занята, чтобы разобраться, в чем дело.

У двери ждал мужчина, измеряя носком глубину лужи. На нем был персидский кафтан, облегающие штаны, сандалии и шипованный пояс.

— Доброе утро, — прогнусавил он, окинув взглядом Зилла с головы до ног. — Хозяин дома?

Зилл прокашлялся.

— Сейчас нет, — улыбнулся он. — Может, я могу помочь?

— Ты его раб? — уточнил мужчина.

— Племянник, — поправил Зилл. — Вольноотпущенник.

Мужчина почесал в затылке.

— А сам скоро будет? — Он оглядел двор, бессознательно поглаживая пальцами рукоятку боевого меча, и Зилл с опозданием сообразил, что это офицер шурты.

— Никто не знает.

— Очень плохо.

— Можно спросить, что случилось?

— Надо, чтобы он кое-кого опознал. Приказ халифа, понимаешь?

«Приказ халифа» — обычная форма устрашения со стороны шурты. Представители столичной службы безопасности широко известны под прозвищем аль-залама — тираны, — благодаря произвольным арестам, побоям и предполагаемому взяточничеству. Аль-Аттар их презирал, никогда не упуская возможности распространить оскорбительный слух. Впрочем, Зилл, сознательно отвергая подобные толки, решил пойти навстречу, насколько было возможно.

— В чем дело? — с искренней озабоченностью повторил он.