— Просто затмят, и все.

Гарун вздохнул:

— Но определенно сказано, что Шехерезада спасется?

— Да, если она и есть тот самый «сказитель».

Гарун вновь оглядел спасателей, нисколько на них не похожих.

— Что ж, возможно, и правда, — с укрепившейся верой согласился он, — что сладчайший сок спрятан в самых неприглядных плодах. — Какое-то время подумал и пожал плечами. — Значит, договорились. Вы действительно избраны Аллахом, царем Шахрияром и мною. Я теперь лишь запасной игрок, поэтому не стану напоминать ни о важности вашей миссии, ни о щедрой награде для каждого, если вернете царицу. Верней, не если, а когда, судя по предсказанию.

— Гм… не совсем, — вновь вмешался писец, вздернув брови, указывая на страницу.

Гарун фыркнул — всезнайка ему надоел.

— Что еще?

— Есть еще кое-что. Еще одна деталь пророчества.

— Еще одна?

— Повелитель желает, чтобы я прочел? Все четверостишие?

Гарун просто пронзил его взглядом.

Писец прокашлялся, оглядел поверх страницы команду и тоном судьи, выносящего приговор, прочел последние строки пророчества:

Глава 14

 797 году на морском берегу близ Тарса происходил обмен военнопленными. Среди четырех тысяч профессиональных солдат, наемников, волонтеров и гази, возвращавшихся в халифат в обмен на тысячу византийцев из приграничных гарнизонов, был молодой блистательный хорасанский лучник с почти славянскими чертами хмурого лица, который год назад выбрался из тюрьмы, согласившись служить своим тюремщикам, время от времени сокрушаясь о собственном предательстве и отступничестве. Оно еще не обнаружилось — он весьма удачно маскировался, — когда армия далеко уже отошла от границ, оказавшись вне опасности, и он тайно, что стало второй его натурой, сумел бежать, сначала в жестоко обложенный налогами Мосул — рай для беглецов, — потом в Индии, где усугубил свой позор.

Тяжелые воспоминания о боях, тюрьме, предательстве, поджидающем окончательном унижении постоянно являлись во сне, портя мимолетные приятные моменты. Нескончаемый ад. Достаточно закрыть глаза, и перед ними живо встают утонувшие трупы с открытыми ртами, сморкающиеся кровью кони, тюремная солома, пропитанная испражнениями, зловоние плотно спрессованных тел, невыносимо жадные щупающие руки и, самое страшное — искусные византийские ножи, распарывающие плоть, лишающие дееспособности.

Он разом очнулся, охваченный отвращением, сидя в каморке, выложенной светлыми кирпичами на известковом цементе, устланной мягкими коврами и подушками, и какое-то время сидел неподвижно, будто вся кровь соком вытекла из тела, загустев в трещинах. Голова была тяжелая, ничего не соображала. День подходил к концу, сны уходили, и одна мысль о том, чтобы просто встать на ноги в меркнувшем свете, который своей безрадостностью наверняка приведет его в полнейшее уныние, потребовала невероятных усилий. Как всегда, очень тянуло на сладенькое, и отчаянно хотелось травки.

Щурясь, моргая, с пересохшим ртом, он наконец умудрился принять вертикальное положение, и, как со скрипом, ожившая статуя, потащился, шаркая ногами, к дворцовым руинам, к высоченным грудам обломков, служившим наблюдательными пунктами. На одной увидел Саира — обидчивого индийского борца, способного поднять сотню ритл, — приставившего козырьком к глазам мясистую руку и выискивавшего, кого бы убить. Хамид молча немного постоял позади него, собираясь с силами, а Саир, словно в насмешку над предполагаемой невидимостью вожака, сказал, не сводя глаз с горизонта, без всяких формальностей и приветствий:

— Двое. Двоих вижу.

Хамид махнул рукой, отогнал стрекозу, попробовал проследить за взглядом Саира, но с земли ничего не увидел.