Ее искреннее удивление понемногу прошло по мере моего объяснения, и она понимающе кивнула:

— Ясно, а то я сначала ничего не поняла. Ну да, естественно, по прошествии стольких лет папа вряд ли отличит меня от Эмили Зилох. Даже если я брошусь к нему на шею со словами: «Папочка, милый, это я — твоя маленькая Спри!»

— Н… да, он будет ошеломлен… благо, сердце у него здоровое. Знаешь, крошка, у него в отношении тебя маленький… э… пунктик. Он все еще думает, что ты — желторотый утенок, а ты… А ты!!!

— Я только хотела сказать, что это пятно должно сохраниться у настоящей Мишели Эспри Романель, сколько в лет не прошло. И это — единственная возможность доказать ее подлинность, то есть подтвердить мою личность.

— Резонно. Знаешь, мне кажется, что мистер Романель дал мне фотокарточку именно с этой целью… — я запнулся и продолжил —…а также с рядом серьезных, если не зловещих предупреждений, чтобы никто не мог обидеть его маленькую Спри. Твой папочка — человек с характером.

— По-моему, мне следует показать его тебе.

— Кого? — опешил я.

— Пятно, конечно. Это самый быстрый способ убедить тебя в том, что я Спри. — Она замолчала и решительно добавила: — Раз надо, я пройду свой путь до конца. Папа действительно настаивал на том, чтобы я подписала эти бумаги… на миллионы долларов?

— Да. Миллионы. Много миллионов.

— В таком случае… мне лучше сказать тебе сразу.

— Говори, я тебя слушаю.

— Понимаешь… моя бабочка, то есть, я хочу сказать, родимое пятно несколько выросло и… находится здесь. — Спри поводила рукой по стратегически важной области своей женской анатомии. — И одно ее крылышко спрятано в моем… бюстгальтере.

— И это все, что от нее осталось? Ни туловища, ни ножек, ни усиков, или…

— Остальная часть там… под моей грудью.

Либо мне это почудилось, либо на самом деле ее нежные щеки порозовели. Скорее всего почудилось. В наши дни от смущения не краснеют ни куртизанки, ни монашки, ни даже если в дамскую уборную по ошибке заглянет мужчина. Нет, дать ему в глаз — это они могут, но покраснеть — никогда.

— Но сначала я должна тебя предупредить. Это мой долг. Прошло уже столько лет, а я все равно не могу к этому привыкнуть. Смущаюсь, как дура.

— Ну ладно, думаю, как-нибудь переживу. Что у тебя там такого… странного.

— Вот именно, «странно-необычного»… — Она вконец смешалась и закончила скороговоркой, покраснев до корней волос: — Это началось, когда мне было лет двенадцать-тринадцать. У меня выросли такие большие груди, что все глазели на них, в основном мальчишки. Я росла, взрослела и они тоже росли, так что к 16 годам они стали та-а-кие, что я начала их стыдиться, хотя мальчишки не переставали повторять при каждом удобном случае, что они у меня просто об-а-а-лденные. Наконец, они меня так с этим достали, что я начала их прятать, чтобы не привлекать всеобщего внимания.

— Ты начала их прятать? Но где, как?

— Прикрывать их свободной одеждой, такой, как этот балахон. — Спри с отвращением дернула себя за полы своего «серапе-канапе».

— А… Ну да… Понятно.

— Когда на мне такой мешок, никто не догадается, плоская у меня грудь или как дирижабль.